Проявив степень осторожности, соответствующую серьезности ситуации, египтяне пронумеровали их последовательно, чтобы помочь нам проследить эволюцию их мышления. Сообщение под номером один было ответом Исмаила на мой отчет (полдень 24 октября) о наших усилиях по обеспечению соблюдения Израилем прекращения огня. Несмотря на тяжелое положение Третьей армии, о котором он с гордостью не упоминал, Исмаил выразил признательность за наше предложение помощи. Он не счел адекватной отправку американских военных атташе; он утверждал, что объединенные советско-американские силы являются лучшей гарантией. Однако, «поскольку США отказываются принять такую меру, Египет просит Совет Безопасности предоставить международные силы» (выделение добавлено). Это означало, что Египет отозвал запрос, вызвавший кризис. И он заменял его предложением о «международных силах», которые, по практике Организации Объединенных Наций, исключали силы из пяти постоянных членов Совета Безопасности и, следовательно, советско-американские силы, на которых настаивал Брежнев.
Об этом было ясно сказано в сообщении под номером два от Садата Никсону. В нем содержалось согласие не только с содержанием, но и с аргументацией послания, отправленного от имени Никсона накануне вечером:
«Я понимаю соображения, которые Вы выдвинули в отношении использования объединенных вооруженных сил США и СССР, и мы уже просили Совет Безопасности о скорейшей отправке международных сил в этот район для обзора выполнения резолюций Совета Безопасности. Мы надеемся, что это проложит путь к дальнейшим мерам, предусмотренным в резолюции Совета Безопасности от 22 октября, направленной на установление справедливого мира в этом районе».
Мы были близки к победе в дипломатической игре. Без поддержки Египта было очень маловероятно, чтобы ООН могла принять резолюцию, призывающую советско-американские вооруженные силы. Если бы Советы отправили войска, то это было бы в одностороннем порядке, без санкций ни принимающей страны, ни Организации Объединенных Наций. Нам было бы намного легче противостоять этому, и мы были полны решимости сделать именно так. Это показало – хотя в данный момент мы могли только догадываться об этом, – что Садат ставил свое будущее на американскую дипломатическую поддержку, а не на советское военное давление.
Вторым обнадеживающим признаком был ранний утренний доклад Джона Скали из Организации Объединенных Наций. После его решительного противодействия объединенным советско-американским вооруженным силам накануне вечером энтузиазм по поводу этой идеи заметно охладился. Совет Безопасности редко был готов проголосовать против решительного противодействия одной из сверхдержав, если ему была предоставлена какая-то альтернатива. И он может быть гениальным в поиске альтернатив. Неприсоединившиеся страны, столкнувшись с вето США, рано утром 25 октября представили проект резолюции с просьбой к Генеральному секретарю увеличить число наблюдателей ООН и «немедленно создать Чрезвычайные вооруженные силы Организации Объединенных Наций под руководством [Совета Безопасности]». Несмотря на расплывчатые формулировки, проект резолюции открывал бы путь к исключению сверхдержав из чрезвычайных вооруженных сил. Совет должен был собраться в 10:30 утра, чтобы рассмотреть этот проект.
Позже утром мы получили реакцию британцев на письмо Брежнева, которая была такой же, как и наша. Кромер сообщил нам, что «они [Лондон] определенно относятся к посланию Брежнева точно так же, как и вы». Посла Великобритании в Москве попросили срочно обратиться к Брежневу, чтобы предостеречь от односторонних военных действий.
Именно таким образом мы с Хейгом в обнадеживающем, хотя и все еще напряженном настроении, проинформировали Никсона вскоре после 8:00 утра в тот четверг, 25 октября. Ночью Хейг неоднократно покидал встречу СНБ, предположительно для контактов с Никсоном. Теперь я сделал обзор дипломатических и военных действий, предпринятых накануне вечером. Как всегда во время кризиса, Никсон был рассудителен и бодр. Мы согласились с тем, что будет беспрецедентным – и, следовательно, серьезным вызовом, – если Советский Союз разместит организованные боевые единицы в районе, удаленном от его периферии и вопреки воле местного правительства. Несмотря на то что несколькими днями ранее был принят Закон о полномочиях в условиях военного времени, Никсон был полон решимости противостоять любому наращиванию советских войск в этом районе и предоставить конгрессу возможность прекратить его действия – насколько это стало возможным благодаря новому закону.
После встречи с Никсоном был отправлен ответ от президента Садату. Он приветствовал «государственный подход Садата к вопросу о поддержании мира» и указал на американскую поддержку международных сил, исключая постоянных членов Совета Безопасности.
С 8:40 до 10:00 утра мы с Никсоном кратко проинформировали руководителей конгресса о ночных событиях. Они были одновременно благосклонными, неуправляемыми и неоднозначными. Они одобрили объявление о повышении боевой готовности; они с энтузиазмом восприняли наш отказ принять совместные советско-американские силы. Но их поддержка больше отражала изоляционизм времен Вьетнама, чем стратегическую оценку. Они выступали против совместных американо-советских сил, потому что не хотели, чтобы американские войска отправлялись за границу; американский компонент предполагаемых сил беспокоил их гораздо больше, чем советский. Точно так же они будут возражать против отправки американских войск, даже если, на наш взгляд, они необходимы для противодействия одностороннему советскому действию. Таким образом, дух сотрудничества заметно охладился, когда Никсон изложил нашу решимость противопоставить на равных одностороннему присутствию советских войск американское – либо в Израиле, либо в дружественных арабских странах. Несколько руководителей из конгресса проявили самые серьезные сомнения. И хотя они не зашли так далеко, чтобы продемонстрировать прямую оппозицию, они достаточно ясно дали понять, что поддержку мероприятий в рамках системы тревог не следует интерпретировать как поддержку передвижения войск.
В полдень я провел пресс-конференцию, на которой публично подтвердил нашу прежде неофициальную позицию:
«Соединенные Штаты не одобряют и не одобрят отправку совместных советско-американских вооруженных сил на Ближний Восток. Соединенные Штаты считают, что на Ближнем Востоке, прежде всего, необходимо определение фактов, определение линий границ и определение того, кто стреляет, с тем чтобы Совет Безопасности мог принять соответствующие меры. Немыслимо, чтобы вооруженные силы великих держав были введены в каком-то количестве, необходимом для того, чтобы одолеть обоих участников. Невозможно представить, чтобы мы перенесли соперничество великих держав на Ближний Восток или, как вариант, чтобы мы навязали военный кондоминиум Соединенными Штатами и Советским Союзом. Соединенные Штаты еще более противодействуют одностороннему введению какой-либо великой державой – особенно любой ядерной державой – вооруженных сил на Ближнем Востоке, под каким бы предлогом эти силы ни вводились».
Объявление о состоянии тревоги сразу же провалилось в болото цинизма, порожденного Уотергейтом. Были заданы два вида вопросов: были ли действия СССР вызваны нашими внутренними спорами, и, наоборот, не спровоцировали ли мы кризис по причинам внутренней, а не внешней политики – действительно ли, как прозвучало в нелепом вопросе одного журналиста, наши действия были «рациональными». Вопрос о советских мотивах дал мне возможность подчеркнуть мой уотергейтский кошмар: «Нельзя пережить кризис власти в обществе в течение нескольких месяцев, не заплатив какую-то цену где-то в другом месте по ходу дела».
Вопросы о мотивах Америки показали, насколько узкими были наши возможности для проведения политики. Если бы мы поощряли конфронтацию, следуя совету фанатиков, выступающих против разрядки, нас почти наверняка подорвали бы одержимые Уотергейтом, которые рассматривали бы каждый вызов Советскому Союзу как маневр, с помощью которого их ненавистная жертва – Никсон – пыталась спастись. Чтобы расширить пространство для маневрирования, я довольно гневно ответил:
«Мы пытаемся проводить внешнюю политику Соединенных Штатов с учетом того, чем мы обязаны не только избирателям, но и будущим поколениям. И это симптом того, что происходит с нашей страной, что можно даже предположить, что Соединенные Штаты будут объявлять о введении тревоги для своих вооруженных сил по внутренним причинам».
А в ответ на другой вопрос сказал:
«Мы пытаемся сохранить мир в очень сложных обстоятельствах. Вам, дамы и господа, решать, не настал ли момент попытаться вызвать кризис доверия и в области внешней политики…
Должна быть хотя бы минимальная уверенность в том, что высшие должностные лица американского правительства не играют с жизнями американского народа».
Когда пресс-конференция закончилась, звонок от Вальдхайма проинформировал нас о том, что кризис закончился. Египетская резолюция о вводе американских и советских войск была снята. На повестке дня была резолюция неприсоединившихся стран о силах по наблюдению, исключающая участие постоянных членов Совета Безопасности. Дипломатия теперь сосредоточится на составе этих сил и их размере.
ГЕНЕРАЛЬНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ВАЛЬДХАЙМ – КИССИНДЖЕР
Четверг, 25 октября 1973 года
13:18
В: Я очень благодарен за то, что [Вы] перезвонили. Я, конечно, переговорил с Джо Сиско и проинформировал его, но я хотел держать Вас в курсе ситуации здесь. Ситуация такова, что, как Вы знаете, русские получили указание принять новую американскую поправку. Только французская позиция не проявляет никакого энтузиазма. Посол Франции только что был здесь и сказал, что они попросят провести раздельное голосование по поправке – за исключением постоянных членов. Они проголосуют за резолюцию, но попросят провести [кaкое-то] отдельное голосование по поправке, чтобы показать, что они не согласны с этим.