чинить Тане препятствий (хотя мог, еще как мог!), да и себе создавать сложностей: думал, потом перемелется. И вскоре ни он, ни Таня найти друг друга уже не могли бы при всем желании. Она взяла фамилию Сержа — Сюрэфор — и была более не опознаваема. Таня и Серж не то что скрывали, что у Марьяны есть кровный отец, — просто об этом не заходила речь, а тут — вынь да положь.
Банного Листа разыскал по своим каналам Марьянин дед, и только потому это стало возможным, что год шел 1990-й, конспирация ослабла, не до людей было — все занимались «маховиком»: «Вот сдвинем маховик, — говорил Горбачев, — тогда и…» И люди чувствовали себя кто свободными, кто оставленными, пока сдвигали маховик, который в конце концов развалился на части. Банный Лист, в это же самое время служа советской родине в ставшем родным Мадриде, уже понял, что впереди — большие перемены, которые его, скорее всего, куда-нибудь сметут и загонят, и принял решение остаться в Испании. Вторая его жена была испанской коммунисткой, но что значит коммунисткой — испанкой, и он, под грохот маховика, принял испанское гражданство. На всякий случай они переехали жить в маленький южный городок, Торремолинос, а как все происходило на самом деле, никто не знает. Испанку, горячую поклонницу СССР, Листу в свое время нашел МИД: «Сам не умеешь жен выбирать, — сказал ему как бы в шутку его непосредственный начальник, — слушай старших». И он послушал. Пилар работала в газете, в Москве сидела несколько лет корреспондентом, у нее были амбиции стать главным кремленологом, Лист снабжал ее «эксклюзивом», но мечты рухнули вместе с Берлинской стеной, когда хлынули потоки ошарашенных русских, которые хотели остаться на Западе хоть тушкой, хоть чучелом… Лист ни в чем не разочаровывался, поскольку для того и стал членом коммунистической партии, чтоб оказаться здесь, в Испании, но не чучелом, а достойно, «по работе». Почему Пилар, прожив три года в Москве, не поняла, что ее просторная квартира в доме УПДК, магазины «Березка», черная икра, уборщица, кухарка, дача в Серебряном Бору и прочая дармовая роскошь предназначались исключительно для иностранцев? — удивительно, но она не поняла! «Низкопоклонство перед Западом», практиковавшееся советским руководством, вскружило ей голову, в Москве она жила как и мечтать не могла на родине.
На Пилар Лист смотрел с умилением — сущий ребенок, завидовал ее восторженности, проявлявшейся во всем: покупая в дом еще одну, совершенно лишнюю лампу, она думала, что теперь им будет светлее, купив туфли на высоченном каблуке, она верила, что наконец стала высокой и женственной, в то время как во всех видах выглядела мелким грызуном. У Листа в МГИМО была такого типа подружка. Единственная из студенток, которая считала его за человека, потому что прочие — дочки гэбэшных и мидовских чинов — его, неотесанного парня из Минусинска, вниманием не удостаивали. А он сюда попал благодаря матери-танку, которая набралась наглости и стала требовать от его отца, которого Лист никогда и не видел, чтоб тот помог сыну поступить не куда-нибудь, а в самый закрытый элитарный вуз страны. Потому что у мальчика большие способности. Отец Листа уехал из Минусинска учиться в Военную академию в Москву, что было большой удачей, быстро делал карьеру, женился на москвичке, а о Минусинске предпочитал не вспоминать. Мать, не требовавшая с него алиментов, потребовала один раз за все годы: сына пристроить — и больше его не побеспокоят. Так этот институтский прототип Пилар — девочка Лариска, с мелкими чертами лица и мелкими зубками, старательная, как и Лист, изучавшая китайский, — была единственным шансом Листа жениться на москвичке, но он никак — ну никак не видел в ней женщину: худенькие ручки-ножки — как палочки, комсомольский задор, неутоленное желание быть «своим парнем». Тонные (как тогда говорили) девицы и высокомерные барчуки ее не замечали — ею, как и Листом, брезговали. Она была дочерью военного прокурора и хотела-мечтала куда-нибудь вырваться. В другое измерение, даже не то что в другую страну. Отец ее здраво рассудил: язык надо выбирать трудный и не пользующийся спросом (японский еще некоторых прельщал, а китайский — никого), тогда жизнь пойдет как по маслу. А Лариска — девочка усидчивая, добросовестная, выучит хоть марсианский. Так они и ходили парой, Лист и Лариска, и однажды он встретил Ее. Таню. Тут было все: породистая московская барышня типа тех, с какими он учился, но не жеманная, не деланная; нравилось, что высокая — да все нравилось, и чем дальше, тем больше: папа-адвокат, со связями, уже и квартиру кооперативную приготовил, и Лист привезет туда свою несчастную, не видевшую радости в жизни мать. С какой стороны ни посмотреть, Лист был без ума от Тани и на седьмом небе от перспектив. Он видел, понимал, чувствовал (он же не бревно), что она его не любила, но вцепился бульдожьей хваткой и добился своего. Думал, стерпится-слюбится. Тем более что соперников не просматривалось. И вот, после всего, что было, звонит Таня и говорит, что Марьяна хочет его видеть. Ну что ж… Он стал обдумывать, как это осуществить. Он поедет во Францию или она в Испанию, она может у него пожить, а он — только посидеть с ней в ресторане, домой к ним не пойдет.
Пилар была недовольна, она любила сюрпризы будущего, а неожиданности из прошлого ее настораживали, но какое это имеет значение (она, по крайней мере, никогда не била его головой о батарею — вспомнил московскую жизнь, и ведь терпел)! Лист встретил Марьяну в аэропорту — она не была похожа ни на него, ни на Таню, но такой возраст, гадкий утенок, — не поймешь, а все равно видно — родная кровь. Марьяне papa bio тоже приглянулся: в отличие от Сержа рослый, без бороды, с короткой стрижкой, серый костюм, голубая рубашка, галстук в косую полоску — солидный. Пилар приготовила паэлью, Марьяна не могла понять, что это за еда и что за тетка — Пилар, нервная, рисующаяся, не выпускающая сигарету изо рта, ей хотелось остаться с papa bio наедине, расспросить его обо всем. И она прямо так и сказала: «Мы могли бы поговорить вдвоем?» По-французски сказала — по-русски не умела, хотя знала много отдельных слов. Пилар вышла из столовой, хлопнув дверью, потопала на второй этаж. Зря она ее прогнала.
Лист примерно улавливал, о чем дочь спрашивает по-французски, а та не понимала ответов.
— Почему вы развелись с мамой?
— Не сошлись характерами.
Эту встречу Мари-Анн вспомнила сейчас, Bio — единственный причастный, от кого она могла ждать совета, сочувствия, утешения. Но больше всего совета: что делать? Что это вообще за событие такое в жизни? Про папу Сержа она даже вдруг забыла, но как мама, столь тщательно подходившая к выбору еды — «здесь устрицы лучше не брать», «яйца можно есть только от счастливых кур», — могла отравиться? Мари-Анн не видела мать уже несколько лет, с начала своей модельной карьеры вообще появлялась у родителей только на Рождество, а они — сперва на всех ее (с позволения сказать, «ее») дефиле, потом все реже. Ей крупно повезло, в восемнадцать лет ее взял Карл Лагерфельд — о большем нельзя было и мечтать. Хвостик, черные очки, непроницаемый вид, но в жизни он оказался смесью педанта и раздражительного тирана. Мари-Анн он держал в «кордебалете», поначалу это было нормально, потом она стала бунтовать, приставать с вопросами, он проходил мимо, не отвечая, даже головы не повернув. Однажды она в буквальном смысле приперла его к стене и услышала: «Дура! Ты — типаж Клаудии. Почти она, но она — 90–60–90, а ты (и он трижды грубо ткнул в нее пальцем) 88–62–88, и рост (он ткнул еще раз, поверх головы — глаз-ватерпас) 179, а у нее 180, и нос грубоват, в прошлом году ее признали самой красивой девушкой мира, она на всех обложках, она королева, а у тебя взгляд испуганного кролика. Взял тебя про запас, не нравится — скатертью дорога».
Мари-Анн ушла, заливаясь слезами, но вскоре все стало налаживаться, она перемещалась из ресторана nouvelle cuisine в Лувре в клуб Bain-Douche, знакомилась, переходила из рук в руки, нашла подружку — русскую, приехавшую сюда замуж, тоже модель, но пока портфолио ее было совсем скромным, хоть она и была старше Мари-Анн на два года. Подружка, Юля, с жаром рассказывала Мари-Анн о куче предложений, которые она получает каждый день, но ждет. «Если б меня Лагерфельд взял, — и она тыкала в себя пальцем, совсем как давеча Лагерфельд в Марьяну, — да я б зубами вцепилась, ни за что бы не ушла. Ты дура», — резюмировала Юля, и благодаря ей Марьяна стала осваивать русский язык, чтоб однажды обо всем поговорить с Bio. А то они разговаривали друг с другом как глухонемые.
И вот однажды Марьяну подцепил в клубе репортер из еженедельника Voici. Не бог весть что, но пока что любая обложка — а он предлагал ей именно обложку — была для нее ступенькой в будущее. Они готовили тему номера «Русские идут», и Марьяна хоть ни разу еще не была в России, но — высокие скулы, чуть вздернутый нос, глубокие глаза — все соответствовало. Она тут же поделилась удачей с Юлей, но та стала ее корить: «Ты не понимаешь, Voici— это хуже, чем ничего, ты испортишь репутацию раз и навсегда. Лучше выждать, но попасть на обложку „Пари-Матч“, „Вог“, „Эль“ — а раз попасть во второразрядные, потом не выбраться. У меня таких предложений знаешь сколько? Табуном ходят, но я держу марку». Марьяна поколебалась, а потом подумала: Юля держит марку, а марки-то никакой и нет! И решила не отказываться. Но репортер почему-то не звонил. А когда вышел номер «Русские идут», на обложке была Юля. Марьяна бросилась ей звонить:
— Как же так?
— Да это я с отчаяния, — мямлила Юля. — Они так уговаривали, решили, что я им подхожу больше, чем ты, ну я же и есть русская, ты только по происхождению… Думаю: гори все огнем, а вдруг и вовсе не выйдет никакой карьеры? Так хоть это останется.
Марьяна, конечно, переживала, но потом сказала себе: «Она лучше, только и всего. И Клаудия Шиффер лучше, ну эта — недосягаемо лучше». И вспомнила, как Юля говорила ей: «А знаешь, почему Лагерфельд раскручивает Клавку? Она немка, и он немец. По крови-то немец. А мы с тобой русские. Поэтому с нами так и обращаются. Может, если б тебя тогда Кензо взял, а не Карл, сделал бы из тебя свою Клавку. Он — Восток, ты — Восток».