Федор был заросший, как лесник, добродушный, спокойный, Марьяна сразу к нему расположилась. Чем-то похож на отца, на папу Сержа. Он предложил ей прогуляться: чего в духоте сидеть? Федор сказал: все предсказуемо, ничто не происходит вдруг.
— Неправда! — Марьяна рассказала про родителей. — Глупая, нелепая случайность, кто мог знать, что цветок ядовитый?
— Тот, кто занимается садом, знает про цветы очень много, по крайней мере достаточно, чтоб знать о существовании ядовитых растений. Тот, кто живет в лесу, знает этот лес. Тот, кто живет среди людей, идет в магазин и покупает рассаду там. Только если не дорожить жизнью, залюбовавшись какой-то отвлеченной идеей, можно съесть что-то, что не является определенно съедобным. Когда человеку очень надо, он все про это узнает, взвесит. Ну, в молодости инстинкты страхуют, амортизируют риск, а дальше — дальше все, что очень надо, взвешивается и выбирается. Жизнь — это то, что надо больше всего, но бывает, что люди, да даже и киты, отказываются. Ради чего — не узнать, пока не откажешься сам. Скорее всего, твои родители хотели умереть вместе, скорее всего, сюжеты их жизней исчерпались, сигналы из будущего перестали поступать или они перестали их слышать, просто добрались до той точки, к которой шли. Сигналы могли идти от тебя, но ты… ты на родителей не оборачивалась, а зря…
— Да, я должна была, — Марьяна будто искала прощения у этого незнакомого человека, — но у меня тут было… и есть, вопрос жизни и смерти, понимаете? У меня свадьба должна была быть через две недели, а мама отказалась приехать, а теперь… Ни мамы, ни свадьбы. Я знаю, что должна была…
— Да ничего ты никому не должна, — замахал руками Федор, — только себе, это для тебя самой. Когда находишься внутри ситуации — знаешь много деталей, но не понимаешь целого, когда вовне — не хватает деталей, чтоб понять, сопереживания. Только в этом загвоздка. Ну что, попьем чайку? — он жестом показал на убогую стекляшку кафе, к которому они подходили. Марьяна поморщилась.
— Вот и к Ларисе ты так, а зря. Ты тоже «тридцать три несчастья», а почему и откуда — даже не пытаешься узнать.
Они сели за шатающийся пластиковый столик, Федор вытащил из кармана пригоршню чеков, сложил их в несколько раз и подложил под ножку.
— Ну, рассказывай про своего героя.
3. Илья
Мы кукуем с Ильей в моей наследной квартире, на самоделкином зеленом диване. Перетянутая старая тахта, укрепленная слоем поролона, им же набиты подушки, у каждой посередке пупок — старая медная пуговица. Теперь это мой дом, в бывший свой возвращаться не стала — в одну реку… Сидеть неудобно и дизайн чудной, но тогда — в Совке — хотелось красивого хоть какого, одни о нем мечтали, другие клеили на тарелку репродукцию «Сикстинской мадонны», напыляли краску из баллончика и покрывали лаком — голь на выдумки хитра, многорука и многопрофильна.
Буду тут жить. Вокруг — даже не бардак, а обломки. Уезжала я, когда империя только надломилась, а вернулась в крошево, барахтанье жучков в муке, полет моли в шкафу, новая история тут еще не ночевала, ее придется носить сюда ведрами. И отсюда — выкидывать мешками. Илья встретил меня в аэропорту, привез; что теперь делать — непонятно. Сейчас приедет Федя, попросила его купить телевизор.
— Объясни мне, — Илья говорит с некоторым раздражением, — почему у тебя всегда, сколько себя помню, — рабы?
— Какие такие рабы?
— Федя едет телевизор тебе покупать, и всегда, как ни придешь, кто-то моет посуду, кто-то кран чинит.
— Ты что, все забыл? Пьяный слесарь, исчезающий с авансом маляр, все делали всё и друг другу помогали. А сейчас и такси не существует, советские разжалованы, вместо них бомбилы. Потому и попросила тебя встретить. И телевизор — как я его сама попру, подумай! Доставки нет, ловить на улице частника — кто его знает, что за частник. Илюша, мы ж не в Париже! А вот ты зачем в Москве поселился — не понимаю.
— Я-то как раз понятно — бизнес. Здесь можно сумасшедшие деньги делать, а ты? Жила бы себе в Париже — уверен был, что останешься.
Как объяснить Илье, почему я рвалась домой, причина не одна — десяток. Может, просто Москва — мое место. Или, как стало модным говорить, место силы. Еще есть теория, что Россия — узилище, где рождаются за грехи прошлой жизни, и куда б потом ни уехать — освобождение не наступит. Сама общалась в Париже с эмигрантами, по четверть века там прожившими, но сколько волка ни корми, он все в лес смотрит.
Илья родился не здесь, это совсем другое дело. Выезд из Совка был вроде выхода в открытый космос, мы уже не те, не так близки, как прежде, вернувшиеся спустя вечность на землю исхода. Наша дружба началась с того, что он подошел и сказал почти шепотом: «Я инопланетянин». И как бы в доказательство показал свои уши. На просвет они были прозрачны, как тонкий фарфор, и я еще некоторое время присматривалась к разным ушам: светит сквозь них солнце или они непроницаемые, мясные. Встречались и те и другие. Но он мог и не показывать ушей: второго такого человека в Москве не было.
Любой московский пижон смотрелся на его фоне претенциозным дикарем. Он носил идеально белоснежные рубашки, причем ему важно было, чтоб заметили: «Меняю два раза в день», — вворачивал в разговор как бы между прочим. Стиральных машин тогда не водилось, так что стирала жена, Ариша. Она выглядела хоть и не инопланетно, поскольку здешняя, русская, но по ней никогда было не сказать, что она целыми днями сидит с ребенком, Тимом, стирает, крахмалит, гладит, готовит, Ариша появлялась на публике редко, всегда свежа, скромна, изящно одета — они казались идеальной парой.
— Знаешь, как мы познакомились? — Я уже знала, что всякая рассказанная Ильей история будет абсолютно нереальной, все считали, что он эти истории придумывает, поскольку жизнь должна состоять из чудес.
— Иду по улице, навстречу — девушка, голубоглазая, с длинными золотистыми волосами, я ее остановил и сказал: «Вы будете моей женой».
— И она сразу согласилась?
— Разумеется! — он засмеялся. — Я же говорил правду.
Через неделю Илья пригласил меня в гости, на ужин. Невиданные плошки и квадратные тарелки, на которые Ариша раскладывала какие-то маленькие штучки. «Восемь перемен блюд», — объявил Илья, называя каждое, но слова тут же вылетали у меня из головы: странные, как и палочки вместо вилок. Теперь от языка отскакивают: суши, сашими, суп мисо…
— Откуда это все? — удивилась я при виде инопланетной еды.
— Родственники присылают из Японии. — И тут же принес несколько прозрачных пакетиков с иероглифами, в них виднелось тоже что-то прозрачное, похожее на слюду. Потом Илья вынес из ванной два флакона духов.
— Эти для головы, а эти для тела.
Мужчина и духи для советских людей — понятия несовместные, а чтоб еще и разные! Но удивительным образом никто не обзывал Илью пидарасом, а в нашей общей компании считалось, что все эти чудачества законны для столь необычного персонажа.
— Тоже прислали?
— А ты видела в Москве что-нибудь, кроме одеколона «Шипр»? — Илья брызнул из одного, потом из второго флакона, чтоб я оценила аромат. А я ничего не оценила, тогда у меня в жизни были одни-единственные духи Poison, Яд — просто для украшения облезлой тумбочки, исполнявшей роль туалетного столика.
— Что-то не пойму, откуда у человека (под человеком понимались мы, жившие здесь и не до конца уверенные, что заграница существует в том же самом измерении и что наш Илья может иметь к ней отношение, или вправду инопланетянин?) могут взяться родственники в Японии.
— Мама-японка вышла замуж за папу-китайца, они стали жить в Китае, случилась культурная революция, папа знал, что лучшая страна на свете — Советский Союз, русский с китайцем братья навек, папа — переводчик с русского, приехали, увидели, поняли, засобирались обратно, вернее, в Японию, но им сказали, что все, больше не выпустят. Мне было три года, когда мы поселились в Москве.
— А почему ты тогда — Илья Обломов?
— Сказали, нельзя отдавать в садик с китайским именем, будут издеваться, а отец переводил «Обломова», так и назвали.
— Ты не похож. Совсем.
— Все поддается коррекции, — засмеялся Илья, — родители решили привить трудолюбивому генофонду немного лени, в России же иначе нельзя.
Он почти постоянно смеялся, смешило все: как я безуспешно пыталась палочками есть рис, зацепляя только одну рисинку, и вообще своим смехом он как бы предупреждал смешки в свой адрес: это не его обзывали чистюлей (оскорбление же было!), а он смеялся в голос, добродушно, но с долей брезгливости: «Мыться раз в неделю? Чтоб никто близко не мог подойти?» Это имело место, да, повсеместный запах пропотевших тел и одежек, но привыкли («мужик должен пахнуть козлом»), как и к кухням, затянутым сизым дымом, когда десять человек курили одну за другой, просиживая ночи напролет.
За весь ужин Ариша не произнесла ни слова. Тим тихо сидел в своей комнате, вышел два раза: поздороваться и сказать «спокойной ночи». Ариша незаметно циркулировала между кухней, детской и комнатой, где мы сидели. Только когда пили зеленый жасминовый чай из маленьких пиалок, она спросила: «А ты понимаешь стихи Ильи?» Он писал что-то вроде хокку и танки, которые принимались тогда как все необычное — 1987-й, апогей перестроечного бурления! — но не воспринимал этого никто. Теперь, может, поняли бы, но Илья со стихами давно завязал.
Работал он на телевидении, стеснялся об этом говорить, просто зарабатывал деньги. Зомбоящик тогда не назывался никак — для нас он просто не существовал до самого 1989 года, когда объявленная Горбачевым «гласность» прорвала мерно колыхавшуюся ряску экрана, где генсеки, члены Политбюро и секретари обкомов посещали передовые колхозы, беседовали со сталеварами, принимали зарубежных гостей, наносили официальные визиты, выступали с речами под бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию: еще теснее сплотиться вокруг центрального комитета нашей партии — все это не было адресовано никому, просто дань риторике. Телевидение припозднилось, конечно, потому что ряску прорвало уже повсюду, вот Илья и стеснялся.