Но тут Фанни опустила руку с платком и, пристально взглянув на сестру, воскликнула:
– Право? В самом деле? Бог мой, как много иные люди знают об иных вещах! Говорят, у каждого есть своя слабость, и сдается мне, я открыла твою, Эми! Ну-ну, крошка, я пошутила, – прибавила она, смачивая лоб сестры одеколоном, – не будь такой глупой кошечкой и не трать красноречие на такие невозможные нелепости. Полно, вернемся к моему делу.
– Милая Фанни, позволь мне сказать, что я предпочла бы вернуться к нашей прежней жизни, чем видеть тебя богатой и замужем за мистером Спарклером.
– Позволить тебе сказать, милочка? – возразила Фанни. – Ну, разумеется, я позволю тебе сказать все, что угодно. Надеюсь, я не стесняю тебя. Мы решили потолковать обо всем этом вдвоем. Что касается мистера Спарклера, то я не собираюсь обвенчаться с ним сегодня вечером или завтра утром.
– Но со временем?
– Пока не собираюсь, – ответила Фанни равнодушно, потом, внезапно переходя от равнодушия к волнению, прибавила: – Ты толкуешь об умных людях, крошка! Очень легко и приятно толковать об умных людях, но где они? Я их не вижу вокруг себя.
– Милая Фанни, мы так недавно…
– Давно или недавно, – перебила Фанни, – но мне надоело наше положение, мне не нравится наше положение, и я намерена изменить его. Другие девушки, иначе воспитанные, выросшие в других условиях, могут сколько угодно дивиться на мои слова или действия. Пусть себе дивятся. Они идут своей дорогой, как ведут их жизнь и характер, я – своей.
– Фанни, милая Фанни, ты знаешь, что по своим достоинствам можешь быть женой человека гораздо выше мистера Спарклера.
– Эми, милая Эми, – передразнила Фанни, – я знаю, что мне хочется приобрести более определенное и видное положение, которое дало бы мне возможность показать себя этой наглой женщине.
– Неужели, прости мне этот вопрос, Фанни, неужели ты выйдешь из-за этого за ее сына?
– Что ж, может статься, – ответила Фанни с торжествующей улыбкой. – Это еще не самый неприятный путь для достижения моей цели, милочка. Эта наглая тварь, пожалуй, не желает ничего лучшего, как сбыть поскорее своего сынка и прибрать меня к рукам. Но она, видно, не догадывается, какой отпор я ей дам, когда сделаюсь женой ее сына. Я буду противоречить ей на каждом шагу, буду стараться превзойти ее во всем. Я сделаю это целью своей жизни.
Сказав это, Фанни поставила флакон и принялась ходить по комнате, останавливаясь всякий раз, как начинала говорить.
– Одна вещь, несомненно, в моих руках, дитя: я могу сделать ее старухой – и сделаю!
Она снова прошлась по комнате:
– Я буду говорить о ней как о старухе. Я буду делать вид, что знаю ее годы (хотя бы и не знала их, но, наверно, узнаю от ее сына). Я буду говорить ей, Эми, ласково говорить, самым покорным и ласковым тоном, как хорошо она сохранилась для своих лет. Она будет казаться старше в моем обществе. Может быть, я не так хороша собой, как она, об этом не мне судить, но во всяком случае настолько хороша, чтобы быть для нее бельмом на глазу, – и буду!
– Сестра, милочка, неужели ради этого ты готова обречь себя на несчастную жизнь?
– Какую несчастную жизнь, Эми? Это будет жизнь как раз по мне. По натуре или в силу обстоятельств – все равно, но такая жизнь более по мне, чем всякая другая!
В этих словах прозвучало что-то горькое, но она тотчас же гордо усмехнулась, прошлась по комнате и, бросив взгляд в зеркало, сказала:
– Фигура! Фигура, Эми! Да. У этой женщины хорошая фигура – отдаю ей должное, и не стану отрицать этого. Но неужели она так хороша, что другим и тягаться нельзя? Пусть-ка другая женщина, помоложе, начнет одеваться, как она, и мы еще посмотрим!
Должно быть, в этой мысли было что-то утешительное и приятное, так как она уселась на прежнее место с более веселым лицом. Взяв руки сестры в свои и похлопывая ими над головой, она засмеялась, глядя в глаза сестре:
– А танцовщица, Эми, которую она совсем забыла, – танцовщица, которая ничуть не похожа на меня и о которой я никогда не напоминаю ей, о нет, никогда. Но эта танцовщица будет танцевать перед ней всю жизнь такой танец, который чуть-чуть смутит ее наглое спокойствие. Чуть-чуть, моя милая Эми, самую чуточку!
Встретив серьезный и умоляющий взгляд Эми, она опустила руки и, зажав ей рот, сказала более суровым тоном:
– Нет, не спорь со мной, дитя, это бесполезно. Я смыслю в этих вещах больше, чем ты. Я еще не решилась окончательно, но, может быть, решусь. Теперь мы все обсудили и можем лечь спать. Покойной ночи, самая милая, самая лучшая маленькая мышка! – С такими словами Фанни отпустила свой якорь, находя, очевидно, что на этот раз наслышалась достаточно советов.
С этих пор Эми стала еще внимательнее наблюдать за мистером Спарклером и его владычицей, имея основание придавать особенную важность всему, что между ними происходило. По временам Фанни, по-видимому, решительно неспособна была перенести его умственное убожество и была с ним так резка и нетерпелива, что, казалось, вот-вот прогонит его. Иногда же, обращаясь с ним гораздо лучше, забавлялась его глупостью и, по-видимому, находила утешение в сознании собственного превосходства. Если бы мистер Спарклер не был вернейшим и покорнейшим из вздыхателей, он давно бы убежал от такой пытки и не остановился бы, пока не создал бы между собой и своей волшебницей расстояния, равного по крайней мере расстоянию от Лондона до Рима. Но у него было не больше собственной воли, чем у лодки, буксируемой пароходом, и он покорно следовал за своей жестокой повелительницей в бурю и в затишье.
Все время миссис Мердль мало говорила с Фанни, но много говорила о ней. Она поглядывала на нее в лорнет и восхищалась ее красотой как бы против воли, не будучи в силах устоять перед ее прелестью. Вызывающее выражение на лице Фанни, когда она слышала эти излияния (а почти всегда случалось так, что она их слышала), показывало, что беспристрастному бюсту не дождаться уступок с ее стороны, но самая сильная месть, которую позволял себе бюст, заключалась в словах, произносимых довольно громко: «Избалованная красавица, но с таким личиком и фигурой это вполне естественно».
Через два месяца после совещания Крошка Доррит подметила нечто новое в отношениях мистера Спарклера и Фанни. Мистер Спарклер, точно по какому-то тайному уговору, рта не раскрывал, не взглянув сначала на Фанни, точно спрашивая, можно ли ему говорить. Эта молодая леди была слишком осторожна, чтобы ответить ему взглядом, но если говорить ему разрешалось, она молчала, если нет, то сама начинала говорить. Мало того, всякий раз, когда мистер Генри Гоуэн пытался со свойственным ему дружеским участием выставить мистера Спарклера в наилучшем свете, последний решительно на это не шел. И это еще не все: каждый раз при этом Фанни, совершенно случайно и без всякого умысла, пускала какое-нибудь замечание, такое ядовитое, что мистер Гоуэн сразу отшатывался, точно нечаянно попадал рукой в улей.
Было и еще одно обстоятельство, подтверждавшее опасения Крошки Доррит, хоть и не важное само по себе. Поведение мистера Спарклера по отношению к ней самой изменилось. Оно приняло родственный характер. Иногда на вечере – дома, или у миссис Мердль, или у других знакомых – рука мистера Спарклера нежно поддерживала ее за талию. Мистер Спарклер никогда не объяснял этого внимания, но улыбался глупейшей и добродушнейшей улыбкой собственника, которая на лице такого тяжеловесного джентльмена была необычайно красноречива.
Однажды Крошка Доррит сидела дома, с грустью думая о Фанни. Анфилада гостиных в их доме заканчивалась комнатой в виде окна-фонаря с выступом над улицей; отсюда открывался живописный и оживленный вид на Корсо. Около трех-четырех часов пополудни по английскому времени вид был особенно живописным, и Крошка Доррит любила в это время сидеть и думать о своих делах, как сиживала на балконе в Венеции. Чья-то рука тихонько дотронулась до ее плеча, и Фанни, сказав: «Ах, Эми, милочка», уселась рядом с ней. Сиденьем для них служило окно: когда какая-нибудь процессия двигалась по улице, они вывешивали кусок яркой материи и, наклонившись над ним, смотрели из окна. Но в этот день не было никакой процессии, и Крошка Доррит удивилась, увидев Фанни, которая в это время обычно каталась верхом.
– Ну, Эми, – сказала Фанни, – о чем ты задумалась?
– Я думала о тебе, Фанни.
– Неужели? Вот странное совпадение! Надо тебе сказать, что я не одна, со мной кое-кто пришел. Уж не думала ли ты и об этом человеке, Эми?
Эми думала об этом человеке, так как это был мистер Спарклер. Впрочем, она не сказала об этом, а молча пожала ему руку. Мистер Спарклер подошел и сел рядом с ней, и она почувствовала, что братская рука обхватывает ее талию, видимо стараясь прихватить и Фанни.
– Ну, сестренка, – сказала Фанни со вздохом, – надеюсь, ты понимаешь, что это значит.
– Она прекрасна и безумно любима, – залепетал мистер Спарклер, – и без всяких этаких глупостей, и вот мы решили…
– Можете не объяснять, Эдмунд, – сказала Фанни.
– Да, радость моя, – ответил мистер Спарклер.
– Одним словом, милочка, – продолжила Фанни, – мы обручились. Надо сообщить об этом папе, сегодня или завтра, при первом удобном случае. Затем дело кончено, и разговаривать больше не о чем.
– Милая Фанни, – почтительно заметил мистер Спарклер, – я бы желал сказать несколько слов Эми.
– Ну-ну, говорите, только живей, – ответила молодая леди.
– Я уверен, моя дорогая Эми, – начал мистер Спарклер, – что если есть девица, кроме вашей прелестной и умной сестры, без всяких этаких глупостей…
– Мы уже знаем это, Эдмунд, – перебила мисс Фанни. – Довольно об этом. Говорите, в чем дело, и оставьте в покое «всякие этакие глупости».
– Да, радость моя, – согласился мистер Спарклер. – И я уверяю вас, Эми, что для меня не может быть большего счастья, кроме счастья удостоиться выбора такой чудесной девушки, у которой нет и в помине всяких этаких…
– Эдмунд, ради бога! – перебила Фанни, топнув своей хорошенькой ножкой.