она расскажет вам разные истории, намного лучше и интереснее, чем мои. Ступайте к мисс Уэд!» Могла ли я завладеть их вниманием, когда мое сердце пылало злобой к этой лукавой женщине? Могла ли я удивляться, видя, что их невинные личики отворачиваются от меня, их руки обвиваются вокруг ее, а не моей шеи? Тогда она отстраняла их локоны от своего лица и говорила, с издевкой глядя на меня: «Они скоро привыкнут к вам, мисс Уэд: они такие милые и простые, сударыня, – не огорчайтесь, сударыня».
Но этим не ограничивались ее проделки. По временам, когда ей удавалось довести меня до полного отчаяния, она старалась обратить внимание детей на мое настроение, чтобы указать им разницу между мной и ею: «Тсс!.. Бедная мисс Уэд нездорова. Не шумите, милочка, у нее голова болит. Подите утешьте ее. Подите узнайте, лучше ли ей; подите уговорите ее лечь. Надеюсь, с вами не случилось ничего неприятного, сударыня? Не огорчайтесь, сударыня!»
Это становилось невыносимым. Однажды, когда миледи, моя госпожа, зашла ко мне во время такого припадка, я сказала ей, что не могу больше оставаться у них, не могу выносить присутствия этой женщины, Доус.
– Мисс Уэд! Бедняжка Доус так любит вас, так предана вам!
Я знала, что она это скажет, приготовилась к этому, и отвечала только, что не стану противоречить моей госпоже, а просто уйду.
– Надеюсь, мисс Уэд, – сказала она, тотчас же принимая высокомерный тон, которого раньше так ловко избегала, – что я ничем не подавала вам повода употреблять такое слово, как «госпожа». Может быть, я обидела вас как-нибудь неумышленно? Пожалуйста, скажите – чем?
Я ответила, что меня ничем не обидели, что не жалуюсь ни на свою госпожу, ни своей госпоже, а просто должна уйти.
Она колебалась с минуту, потом села рядом со мной и взяла за руку, как будто эта милость должна была изгладить все.
– Мисс Уэд, я боюсь, что вы несчастливы вследствие каких-либо причин, над которыми я не властна.
Я улыбнулась воспоминанию, которое пробудили во мне эти слова, и сказала:
– Должно быть, у меня непростой характер.
– Я не говорила этого.
– Это такой легкий способ объяснить все, что угодно, – сказала я.
– Может быть, но я не говорила этого. Я хотела поговорить с вами совсем о другом. Мы с мужем говорили о вас, так как оба заметили, что вам как будто не по себе в нашем обществе.
– Не по себе! О, вы такие важные люди, миледи!
– К несчастью, я употребила слово, которое можно понять, как вы и поняли, в превратном смысле. – Она не ожидала моего ответа, и ей стало стыдно. – Я хотела сказать: вы как будто не чувствуете себя счастливой у нас. Конечно, это щекотливый вопрос, но, может быть, между двумя молодыми женщинами… словом, мы боимся, что вас угнетает мысль о каких-нибудь семейных обстоятельствах, в которых вы неповинны. Если так, поверьте, что мы не придаем им никакого значения. У моего мужа была сестра, которую он очень любил и которая, в сущности, не была его законной сестрой, что не мешало ей пользоваться общим уважением и любовью…
Я тотчас поняла, что они взяли меня ради этой покойницы, кто бы она ни была, чтобы похвастаться своим великодушием; я поняла, что кормилица знает об этом и только потому позволяет себе издеваться надо мной, я поняла, что дети отворачиваются от меня под влиянием смутного сознания, что я не такая, как другие, и в тот же день оставила их дом.
После двух или трех таких же опытов, о которых не стоит распространяться, я попала в семью, где была одна-единственная дочь, девушка лет пятнадцати. Родители были пожилые люди, богатые и занимавшие высокое положение в обществе. Их племянник, получивший воспитание за их счет, часто бывал у них в числе других гостей и начал ухаживать за мной. Я упорно отталкивала его, так как, поступая к ним, решила, что никому не позволю жалеть меня или относиться ко мне снисходительно. Но он написал письмо, и оно повело к объяснению и помолвке.
Он был годом моложе меня и к тому же еще и выглядел моложе своих лет. Он служил в Индии и вскоре должен был получить хорошее место, а в то время находился в отпуске. Через полгода мы должны были обвенчаться и отправиться в Индию, а до тех пор мне надлежало жить в их доме; там же решено было сыграть свадьбу. Все одобрили этот план.
Я должна сказать, он восхищался мной. Я не сказала бы этого, если бы могла. Тщеславие тут ни при чем: его восхищение надоедало мне. Он не скрывал его, и, когда мы находились в кругу его богатых родственников, мне всегда казалось, будто он купил меня за мою красоту и хвастается своей покупкой. Я видела, что они стараются оценить меня, узнать мою настоящую стоимость. Я решила, что они никогда не узнают ее. Я была с ними сдержанна и молчалива и скорее позволила бы любому из них убить меня, чем стала бы добиваться их одобрения.
Он говорил мне, что я недостаточно ценю себя.
Я отвечала, что он ошибается, что я ценю себя достаточно высоко и всегда буду ценить, и именно потому и шагу не сделаю для того, чтобы расположить их в свою пользу. Он был поражен и даже огорчен, когда я прибавила, что прошу его не выставлять напоказ свою любовь, но сказал, что готов пожертвовать своими стремлениями ради моего спокойствия.
Под этим предлогом он начал мстить мне. Когда нам случалось быть вместе в обществе, он по целым часам не подходил ко мне и говорил с кем угодно, только не со мной. Я сидела одна, всеми оставленная, пока он болтал со своей двоюродной сестрой, моей воспитанницей. Я видела по глазам окружающих, что они считают их более подходящей парой. Я сидела, угадывая их мысли, пока не начинала чувствовать себя смешной и злиться на себя за то, что полюбила его.
Да, я любила его одно время. Как ни мало он этого заслуживал, как ни мало думал о муках, которые доставила мне эта любовь и которые должны были бы сделать его моим преданным рабом на всю жизнь, но я любила его. Я выслушивала похвалы, которые расточала ему в моем присутствии его двоюродная сестра, делая вид, что хочет доставить мне удовольствие, но отлично зная, что они только терзали меня; я выслушивала их молча ради него. Сидя подле него, вспоминая свои ошибки и промахи и спрашивая себя, не уйти ли мне сейчас же из дома, я любила его.
Его тетка (моя госпожа) сознательно, обдуманно усиливала мои терзания и мучения. Любимым ее удовольствием было распространяться, как мы славно заживем в Индии, какой у нас будет богатый дом, какое избранное общество, когда он получит ожидаемое место. Моя гордость возмущалась этой бесцеремонной манерой подчеркивать разницу между моей жизнью в замужестве и моим теперешним зависимым, нищенским положением. Я подавляла свое негодование, но старалась дать ей понять, что ее намерения не тайна для меня, и отвечала на ее приставания притворным смирением. Я говорила ей, что такая блестящая жизнь – слишком высокая честь для меня, что я, пожалуй, не вынесу такой перемены. Подумать только – простая гувернантка, гувернантка ее дочери, займет такое высокое положение. Ей становилось неловко, и всем им становилось неловко. Они видели ясно, что я понимаю ее.
В то время, когда мои терзания дошли до предела и когда я стала почти ненавидеть моего жениха за его равнодушное отношение к бесчисленным оскорблениям и унижениям, которым я подвергалась, ваш дорогой друг, мистер Гоуэн, появился у нас в доме. Он давно уже был знаком с моими хозяевами, но долгое время находился в отлучке за границей. Он с первого взгляда понял наши отношения и понял меня.
Это был первый человек за всю мою жизнь, который понял меня. Он не побывал в доме и трех раз, а уже видел меня насквозь, следил за всеми моими душевными движениями. Я видела это в его холодной непринужденной манере, в его отношении к ним, ко мне, ко всем. Я видела это в его восхищении моим будущим мужем, в энтузиазме, с каким он относился к нашей помолвке и видам на будущее, в поздравлениях, которыми он осыпал нас по поводу нашего будущего богатства, сравнивая его со своей бедностью, – все это шутливым тоном, плохо прикрывавшим иронию и насмешку.
Вы поймете, что, поздравляя меня, ваш дорогой друг, в сущности, сожалел обо мне, утешая меня – обнажал мои раны, называя моего «нежного пастушка» самым влюбленным юношей в мире с нежнейшим сердцем, какое когда-либо билось, и тем самым подчеркивал мое смешное положение.
Услуга небольшая, скажете вы. Но я была признательна за нее, потому что она находила отголосок в моей душе и согласовывалась с моими мыслями. Я вскоре стала предпочитать общество вашего дорогого друга всякому другому.
Заметив (очень скоро), что результатом этого явилась ревность со стороны моего жениха, я стала еще больше любить это общество. Разве я не мучилась ревностью и разве справедливо было мучиться мне одной? Нет, пусть и он узнает, каково выносить эти муки. Я рада была, что он узнает их, я рада была, что он почувствует всю горечь их, как я надеялась. Но это еще не все. Он был так бесцветен в сравнении с мистером Гоуэном, который умел относиться ко мне как к равной и анатомировать жалких людишек, которые окружали нас.
Это продолжалось некоторое время; наконец тетка моего жениха, моя госпожа, решилась поговорить со мной. Конечно, об этом не стоило говорить: она знала, что я делаю это без всякого намерения, но все-таки решилась мне заметить, зная, что одного намека будет достаточно, не лучше ли мне поменьше бывать в обществе мистера Гоуэна.
Я спросила ее, откуда она знает мои намерения. Она всегда была уверена в том, что я неспособна умышленно сделать что-нибудь дурное. Я поблагодарила ее, но сказала, что предпочитаю отвечать сама за себя и перед собой. Другие ее слуги, по всей вероятности, были бы благодарны за такую хорошую аттестацию, но я в ней не нуждалась.
За этим последовал другой разговор. Я спросила ее, с чего она взяла, что я послушаюсь ее по первому ее намеку. Что она имела в виду, говоря это: мое рождение или зависимое положение? Я не продаюсь ни телом, ни душой. По-видимому, она думает, что ее знатный племянник купил себе жену на невольничьем рынке.