. Оледенелые пещеры и ниши, вырубленные в скалах для путников, застигнутых неожиданной метелью, точно нашептывали об опасности; не знающие покоя волны тумана мчались, гонимые воющим ветром, и снег, страшнейшая опасность гор, поднимался и летел вниз сухой пылью.
Вереница мулов, утомленных долгим путешествием, медленно извивалась по крутому склону. Переднего вел под уздцы проводник в широкополой шляпе и короткой куртке, с горной палкой на плече, разговаривавший с другим проводником. Путешественники ехали молча. Пронизывающий холод, усталость и новое ощущение, когда захватывает дыхание, напоминавшее отчасти ощущение, которое испытываешь, вынырнув из холодной воды, или же судорожное сжатие горла при всхлипывании, отбивали охоту разговаривать.
Наконец сквозь туман и снег мелькнул огонек на вершине скалистой лестницы. Проводники закричали на мулов, мулы подняли опущенные головы, у путешественников развязались языки, и среди внезапного оживления – криков, звона колокольчиков, топота, говора – они добрались до монастырских ворот.
Незадолго до них явилась другая партия мулов, частью с седоками-крестьянами, частью с поклажей, и превратила снег на площадке у ворот в грязную лужу. Седла и уздечки, вьюки и бубенчики, мулы и люди, фонари, факелы, мешки, вязанки сена, бочонки, круги сыра, кадочки с медом и маслом, всевозможная поклажа скопились в беспорядке среди этого тающего болота и на ступеньках. Под покровом тумана все исчезло, и все расплылось в этом тумане. Дыхание людей и животных превращалось в туман, огни были окружены туманным ореолом, говоривший за два шага от вас исчезал в тумане, хотя голоса и все другие звуки раздавались поразительно ясно. В туманной линии мулов, которых торопливо привязывали к кольцам в стенах, происходил иногда переполох: один мул кусал или лягал другого, и тогда вся эта туманная масса начинала волноваться; мелькали фигуры людей, нырявших в тумане, слышались голоса людей и животных, и никто не мог разобрать, что тут такое творится. В довершение всей этой суматохи большая монастырская конюшня, устроенная на первом этаже, со своей стороны выпускала клубы тумана, как будто во всем этом ветхом здании не было ничего другого, так что, выпустив весь туман, она должна была рассыпаться в прах, оставив после себя лишь голую снежную вершину.
Пока весь этот шум и суматоха происходили среди живых путешественников, в нескольких шагах от них, в домике с решетками, тоже утопавшем в тумане и осыпаемом снежными хлопьями, безмолвно стояли мертвые путешественники, найденные в горах. Мать, погибшая в метель несколько лет назад, до сих пор стояла в углу с ребенком на руках; человек, замерзший, стиснув рукой рот от страха или голода, до сих пор, после многих-многих лет, прижимал руку к окоченевшим губам. Зловещая компания, сведенная вместе таинственной судьбой! Могла ли эта мать предвидеть свою страшную участь, могла ли она сказать себе: «Окруженные толпой товарищей, которых мы никогда не видели и никогда не увидим, мы с моим ребенком будем стоять вместе и неразлучно на Сен-Бернаре, переживая поколения, которые будут смотреть на нас, но никогда не узнают наших имен, никогда ничего не узнают из нашей истории, кроме ее последней главы».
Живым путешественникам было теперь не до мертвых. Они думали только, как бы поскорее пробраться в монастырские двери и погреться у монастырского огня. Выбравшись из суматохи, которая, впрочем, начинала стихать, так как большая часть мулов была поставлена в конюшню, они спешили, дрожа от холода, по лестнице в монастырскую гостиницу. В гостинице стоял запах конюшни, поднимавшийся из нижнего этажа и напоминавший запах зверинца. Здесь были крепкие сводчатые коридоры, массивные каменные столбы, большие лестницы и толстые стены, прорезанные маленькими окошечками, – укрепления против горных бурь, точно против вражеских армий. Здесь были мрачные сводчатые спальни, холодные, но чистые и прибранные в ожидании гостей. Здесь была, наконец, приемная, она же и столовая для гостей, где уже был накрыт стол и пылал яркий огонь в камине.
В этой комнате вокруг камина собрались путешественники, после того как два молодых монаха показали им отведенные для них комнаты. Всего оказалось три партии; первую, самую многочисленную и потому самую медлительную, перегнала по дороге одна из двух остальных. Эта первая партия состояла из пожилой леди, двух седовласых джентльменов, двух молодых девушек и их брата. Их сопровождали пять проводников, два лакея и две горничные; всю эту неудобную свиту пришлось поместить под той же кровлей. Перегнавшая их партия состояла всего только из одной дамы и двух джентльменов. Третья, с итальянской стороны прохода, явилась раньше всех и состояла из четырех человек: полнокровного, голодного и молчаливого немца-гувернера в очках и трех молодых людей, его питомцев, тоже полнокровных, голодных и в очках.
Эти три группы расселись вокруг камина, недоброжелательно поглядывая друг на друга, в ожидании ужина. Только один джентльмен, принадлежавший к партии из трех лиц, сделал попытку завести разговор. Закидывая удочку руководителю главной партии, но делая вид, что обращается к своим спутникам, он заметил тоном, который показывал, что его замечание относится ко всему обществу, если оно пожелает принять его на свой счет, что денек выдался трудный и что он сочувствует дамам. Он опасается, что одна из молодых леди слишком слаба или непривычна к путешествиям и чересчур утомилась. Он заметил, когда ехал позади нее, что она едва держалась в седле от усталости. Он два или три раза справлялся потом у проводника, как она себя чувствует, и с восторгом узнал, что молодая леди оправилась и что недомогание было временное. Он надеется (в эту минуту он поймал взгляд руководителя и обратился к нему), что с его стороны не будет дерзостью выразить надежду, что она теперь чувствует себя хорошо и не раскаивается в своей поездке.
– Благодарю вас, сэр, – ответил руководитель, – моя дочь совершенно оправилась и чрезвычайно интересуется этим путешествием.
– Быть может, впервые в горах? – спросил вкрадчивый путешественник.
– Впервые… кха… в горах, – подтвердил руководитель.
– Но вы хорошо знакомы с ними, сэр? – продолжил вкрадчивый путешественник.
– Да… хм… довольно хорошо. Не в последние годы, не в последние годы, – ответил руководитель, сопровождая свои слова величественным мановением руки.
Вкрадчивый путешественник, ответив на этот жест наклоном головы, перешел от руководителя к другой девушке, к которой до сих пор обращался лишь в общем замечании о своем сочувствии дамам.
Он выразил надежду, что путешествие не показалось ей слишком неудобным и утомительным.
– Неудобным – да, – ответила она, – но вовсе не утомительным.
Вкрадчивый путешественник восхитился меткостью ее ответа. Он именно это самое хотел сказать. Без сомнения, дамы должны находить неудобным путешествие на муле.
– Пришлось оставить экипажи и фургон в Мартиньи, – продолжила девушка, державшая себя довольно надменно и сдержанно, – и, разумеется, невозможность захватить с собой все необходимое в это неприступное место представляет большое неудобство.
– Да, дикое место, – заметил вкрадчивый путешественник.
Пожилая дама, представлявшая собой образец приличного туалета и манер, вставила со своей стороны замечание мягким ровным голосом:
– Но его следует посетить, как и многие другие неудобные места, – сказала она. – Место, о котором столько говорят, необходимо посетить.
– О, я ничего не имею против посещения, могу вас уверить, миссис Дженераль, – отвечала барышня небрежным тоном.
– Вы уже бывали здесь, сударыня? – спросил вкрадчивый путешественник.
– Да, – ответила миссис Дженераль, – я уже бывала здесь раньше… Позвольте мне посоветовать вам, душа моя, – прибавила она, обращаясь к барышне, – заслониться, защитить ваше лицо от огня: после холодного горного воздуха и снега жар может вредно отозваться на коже. Я и вам посоветую то же, душа моя, – сказала она другой барышне, помоложе, которая тотчас же исполнила ее совет. Напротив, старшая ограничилась ответом:
– Благодарю вас, миссис Дженераль, я удобно устроилась и предпочитаю оставаться в той же позе.
Ее брат встал со стула, открыл фортепиано, стоявшее в комнате, свистнул в него и снова закрыл, затем подошел к камину и расположился спиной к огню, вставив в глаз стеклышко. Он был одет в полный дорожный костюм. Казалось, в мире не хватит места для путешествий в таком количестве, какого требует этот костюм.
– Однако эти молодцы ужасно копаются с ужином, – промямлил он. – Любопытно знать, чем они угостят нас. Никто не знает, господа?
– Надеюсь, не жареной человечиной, – ответил джентльмен из второй партии.
– Разумеется, нет. Что вы хотели этим сказать? – вскинулся первый.
– Если вы не хотите быть поданным к общему ужину, то, может, соблаговолите не поджаривать себя у огня.
Молодой человек, расположившийся в очень удобной позе, спиной к огню, поглядывая на компанию в монокль и подобрав фалды сюртука, действительно напоминал ощипанного цыпленка. При этом замечании он рассердился и хотел было потребовать дальнейших объяснений, но вдруг обнаружилось, так как глаза всех присутствующих обратились на джентльмена из второй партии, что его спутница, молодая красивая дама, лишилась чувств, опустив голову на его плечо.
– Я отнесу ее в комнату, – сказал он вполголоса и, обращаясь к своему спутнику, заметил: – Будьте добры, позовите кого-нибудь посветить и проводить нас. Я боюсь заблудиться в этой трущобе.
– Позвольте, я позову мою горничную! – воскликнула одна из барышень, повыше ростом.
– Позвольте, я дам ей воды, – сказала барышня поменьше, до сих пор не открывавшая рта.
Обе поспешили привести в исполнение свои слова, так что в помощи не было недостатка. Когда же явились две горничные (в сопровождении проводника, дабы никто не поставил их в затруднение, обратившись к ним на иностранном языке), помощников оказалось даже слишком много. Заметив это и сказав по этому поводу несколько слов младшей и меньшей ростом барышне, муж дамы, лишившейся чувств, закинул ее руки себе на шею, поднял ее и унес из общего зала.