— Глядите-ка на маленького аю — медвежонка! Вылитый отец! Шагает-то как!..
Отец, услышав эти слова, осматривает Ильяса с головы до ног, и не понять, рад он или расстроен. Странно…
Так когда же к нему, Ильясу, прилипло это прозвище? Друзья редко называют его по имени, все чаще «Аю». До сих пор ему это даже нравилось. Статью он широкоплеч и крепок, благодаря отцу, который с детства таскал его с собой по лесам. Мало того, что ему нравилось это прозвище, он еще и гордился им! Но чтобы вот так повернулось — из-за прозвища потерять любимую девушку… Да и только ли из-за прозвища? Только ли в имени отца дело?
Ничего не приходит Ильясу в голову. Трудно одному в такой момент находиться в одиночестве. Загнав машину во двор, Ильяс сел на велосипед и тоже отправился на пасеку…
Час пробил…
Со двора послышалось залихватское «Гоп!» и донесся тяжелый удар о землю. «Только Ильяс может прыгать через забор, минуя калитку», — подумал Аюхан, выходя из дома навстречу сыну. Поднимавшийся вприпрыжку по ступенькам Ильяс наткнулся на отца и остановился. Тут показалась Залия с полным ведром молока, рассмеялась, глядя на мужа с сыном:
— Вы что, как маралы, собрались силами помериться? Они ведь тоже, перед тем как рогами сцепиться, сталкиваются грудью.
Поставив тяжелое ведро под ноги, Залия, посерьезнев, категорически велела мужу:
— Вот что, Аюхан, завтра же с утра отвези Попугайчиху домой, а в район пока не езди. А ты, Ильяс, отметишься на работе и сразу же назад. Настало время серьезно поговорить в семейном кругу, пусть бабушка Хадия поведает нам наконец, чему мы обязаны прозвищем «медвежий род». А сейчас давайте-ка спать ложиться. Утро вечера мудренее…
Поутру, за чаем, Залия как бы невзначай сказала:
— В деревню уже бабки из города стали съезжаться. Видно, на все лето.
И без того шустрые глаза Попугайчихи от любопытства заблестели еще сильнее:
— Интересно, кто именно? Миниса? Нет, та под сенокос обычно приезжает. Рамзия? Или Айсылу? А может, и обе вместе? Не съездить ли мне в деревню, проведать их?
— Съезди, бабушка, съезди, — нарочито равнодушно посоветовала Залия. — Они, поди, соскучились по тебе. Вот Аюхан тебя и отвезет.
И когда Аюхан с Попугайчихой вышли из дома, Ильяс, с трудом сдерживая смех, подшутил над матерью:
— А ведь детей в школе, наверное, учишь, что врать нехорошо.
Залия сухо ответила:
— Немало старушек на лето в деревню к родным из города приезжает, так что кто-нибудь да будет. А нам поговорить нужно без свидетелей. А ты давай-ка, тоже поезжай на работу, отпросись на сегодня. Да возвращайся поскорее!
А пока Залия незаметно стала наблюдать за свекровью. Может быть, удастся кое-что из нее вытянуть? Нет, молчит, будто язык проглотила. А бабка шустрая еще, при ясном рассудке, наверное, чует, что надвигается.
Свекровь вышла во двор, там свежо, продувает ветерком. Залия собралась наводить порядок в доме. Последнее время все руки не доходили, а надо протереть подоконники, постирать занавески. Прежде чем зайти в дом, она пытливым взглядом осмотрелась вокруг. Вроде все по-старому, на первый взгляд, и в то же время, кажется, изменилось что-то.
…Во дворе растут две сосны. Аюхан посадил их в год рождения Ильяса. Тогда он сказал: «Я сам один рос, роди сыну братика, а можно и сестренку». А теперь, вон, соснам уже за 25 лет.
Залие повезло с замужеством. Поводов вздыхать нет. Она счастлива. Аюхан до сих пор любит ее по-юношески пылко. Чувство мужа не остывает: и обнимет, и приласкает, как прежде. И лишь одно беспокоит Залию: не смогла она его ту просьбу исполнить. А эти две сосны каждый раз напоминают ей об этом.
Когда Ильясу исполнилось четыре года, она почувствовала, что ней зародилась новая жизнь. Муж не знал, куда девать себя от радости. С ним не было такого, даже когда она ждала первого ребенка: он стал упреждать каждый ее шаг, помогал по дому. Но вот однажды…
Залия по привычке хлопотала по хозяйству, а в голову лезли всякие мысли. Руки полоскали белье, а мысли освежали в волнах памяти события далеких памятных дней, которые уже покрылись пылью времени. Вот он, один из таких дней. Случилось это летом. Залия на пасеке одна. Вдруг ей, беременной женщине, нестерпимо захотелось поесть меда. Мед-то не проблема: вон, на столе стоит, бери да ешь. Нет, не то. Хотелось не такого меда, а сотового, да не просто сотового, а сотового из бортевого дадана!
Залие стало невтерпеж, и она направилась к лесу. Наконец дошла до могучего дерева, вершина которого уходила высоко в небо. Вон и «кирам» — плетеный кожаный ремень для влезания на дерево, и «лянге» — подставка для ног, без этих приспособлений до борти не смог бы добраться и сам Аюхан. Тем не менее Залия решила попытаться. Она наступила ногой на одну подставку, на другую, третью… Ах! Залия спиной шлепнулась на твердую землю. Полежала некоторое время, боясь пошевельнуться: ей показалось, что с руками и ногами что-то случилось. Прислушалась к себе — внутри боли не ощущается. Пошевелила пальцами ног — в порядке. И руки целы. Встала на ноги — вроде ничего! Ах, только вот поясницу в области тазовой кости пронзила острая боль. Мало того, по ногам потекло что-то теплое. Ой! Кровь…
Залия заторопилась обратно, чтобы быстрее лечь в постель. Кровотечение не унималось, а, наоборот, усиливалось. Подол платья насквозь промок. Наконец кое-как она добралась до дома и, обессилившая, повалилась на кровать. Стало знобить, она накрылась одеялом и… будто утонула в каком-то сладком сне.
Если бы Аюхан не пришел на обед и не успел бы отвезти ее больницу, неизвестно, чем бы закончилась эта история — подумать страшно.
Ребенка потеряла. Залия после этого больше не беременела, видно, ушиблась сильно.
Она вынесла в корзине выстиранное белье, чтобы развесить его на воле, и снова глянула на сосны: они были всему свидетелями… На этом воспоминания Залии прервались: в воротах появились Аюхан и Ильяс, шедшие один подле другого. Значит, пробил час, настала пора поговорить, приоткрыть завесу тайны.
…И вот сидят они вчетвером — вся семья и молча смотрят в глаза друг другу. Аюхан понимает: все ждут, когда начнет он, глава семейства. А он не ведает, как начать, какие слова подобрать, чтобы разговорить свою бабушку — замкнутую Хадию.
Наконец, решившись, Аюхан с трудом начал:
— Бабушка, никто не знает нашу родословную лучше тебя. Расскажи нам по порядку: какого мы роду-племени? Почему у нас в Асанае нет родственников? Кто мои родители? Почему наш род медвежьим зовут? Сколько неприятных моментов в жизни было у меня из-за этого, и теперь вот — у Ильяса. Из-за какого-то ярлыка парень любимую девушку может потерять. Объясни, бабушка, в чем дело? Очень тебя просим.
Хадия молчит, полуприкрыв глаза. Ильяс смотрит на нее с мольбой:
— Прабабушка, если уж отец ничего не знает, то я и подавно. А ведь каждый человек должен знать о своих предках.
Замкнутая Хадия и не думает раскрываться. Залия нервно говорит:
— Свекровь, разные слухи о нас по селу ходят. Надоело слушать. Объясни, в чем дело? Есть в нашем роду звериная кровь или это только досужие сплетни?
На отрешенном лице старухи проявились признаки жизни. Она поочередно оглядела всех троих внимательным взглядом и с видимым усилием произнесла:
— Именно что и есть звериная кровь… Кровь хищника…
И, ничего больше не говоря ошарашенным сыну с внуком и невестке, словно бы погрузилась в сон, полностью уйдя мыслями в воспоминания, в то далекое время, когда не было еще на свете ни Аюхана с Залией, ни, тем более, Ильяса, а сама Хадия была еще маленькой девочкой с тощими косичками…
Глава 2Хадия
На хуторе
…Страшно пятилетней Хадие. Мать лежит в соседней комнате и беспрестанно охает, а отец ходит мрачный, как грозовая туча, и что-то бормочет себе под нос. В какой-то момент, когда мать закричала особенно пронзительно и страшно, отец не выдержал и велел Хадие:
— Беги, дочка к тетке Анфисе, пусть скорее идет сюда! Да чтоб муж ее, Иван, ненароком не услышал…
В этом глухом уголке мира под названием «Помещичий хутор» единственными соседями родителей Хадии была семейная пара: дядька Иван, его жена Анфиса да их дети, Аксютка и Ванятка. Помещик на хуторе бывал нечасто. Приедет нежданно-негаданно с десятком сопровождающих, потешится, страсть охотничью утолит и обратно уезжает. Иногда привозил с собой красивых городских женщин, разнаряженных и сговорчивых, и тогда гульба затягивалась на три, а то и на пять дней. Вот и сейчас он здесь. В особняке посреди хутора идет какая-то таинственная для Хадии жизнь. Она думает, что помещик с гостями и виноваты в том, что мать захворала, потому что они все время требуют кумыса, до которого большие охотники, и мать с утра до ночи занимается изготовлением напитка. А дело это хлопотное, трудоемкое. Тетке Анфисе проще, она повариха. Целыми днями жарит-парит для гостей еду и питье. А мать Хадии доит кобылиц, которых пасет отец. Анфиса ходит принаряженная, ухоженная. А родители Хадии одеты бедно, и дом у них похуже. Им в барский дом и ходу-то нет. Помещик даже едва ли знает, как их зовут…
Анфиса, к счастью, оказалась дома и по просьбе Хадии, поняв, что происходит что-то неладное, сразу же собралась и побежала к соседям. Хадия осталась играть с Аксюткой. У той есть и чайная фольга, и цветастые обертки от конфет. Обе девчушки так увлеклись игрой, что не сразу заметили вошедшего отца Хадии. Тот подошел к дочери, положил тяжелую руку ей на голову, погладил осторожно и негромко попросил:
— Пойди, дочка, побудь с матерью.
А сам ушел в лес, унося с собой маленький аккуратный сверток.
Прибежав домой, Хадия только взглянула на мать, как сразу поняла, насколько ей тяжко сейчас. Та лежала на постели жалкая, изможденная какая-то, и у Хадии от жалости сжалось сердечко. Прильнув к матери, она стала ласково гладить ее по щеке, бормоча какие-то слова утешения. А мать беззвучно плакала, прижимая девочку к груди: