Бог внял мольбе своего жреца, но принял весьма странные меры: вместо того, чтобы внушить девушке любовь к бедному Коресу, Дионис внушил калидонцам массовое безумие, и они «тотчас стали сходить с ума, как бывает при опьянении, и в безумии они умирали». А те из них, кто не успел обезуметь и умереть, в панике запросили оракула в Додоне, где жрецы давали прорицания по «воркованию голубей и шелесту священного дуба». Жрецы прислушались к воркованию и сообщили, что напасть не прекратится, пока Корес не принесет Дионису в жертву или саму Каллирою, или добровольца, который решится за нее умереть. Поскольку никто не захотел умирать за несговорчивую девушку, калидонцам ничего другого не оставалось делать, как повести к алтарю ее саму. Павсаний пишет:
«Когда все уже было готово для жертвы, согласно веленью из Додоны, когда ее вели к алтарю подобно жертвенному животному и Корес стоял, готовый совершить эту жертву, то он под влиянием чувства любви, а не гнева, сам убил себя за Каллирою, тем на деле доказав свою самую искреннюю любовь, какая нам только известна среди людей. Когда Каллироя увидела мертвым Кореса, чувства девушки переменились; ее охватило чувство жалости к Коресу и стыд за то, что она сделала с ним; она умертвила себя, бросившись в источник, который протекал в Калидоне недалеко от залива и который потом в ее память люди назвали ручьем Каллирои»{107}.
Римлянин Юлий Гигин[139] в своей «Астрономии» сообщает о том, как получили название море и гавань неподалеку от Трои, возле города Элеунта, а заодно и небольшое созвездие, которое и мы по сей день зовем Чашей: «Когда там царствовал некий Демофонт, ту землю охватило неожиданное бедствие, и удивительная смертность распространилась среди жителей. Демофонт, опечаленный таким состоянием дел, послал, рассказывают, вопросить оракул Аполлона о том, как избавиться от бедствия. Пифия ответила, что следует ежегодно приносить в жертву богам Пенатам[140] одну деву знатного рода. Демофонт убивал дочерей всех прочих граждан, на кого падал жребий, исключая при этом из жеребьевки своих, и так продолжалось до тех пор, пока один гражданин весьма знатного рода не ожесточился душой на Демофонта. Он сказал, что отказывается решать судьбу своей дочери жребием, если туда не будут включены царские дочери. Этим он возбудил царский гнев, и царь предал смерти его дочь, не бросая жребий. Мастусий, – так звали отца той девы, – в ту же минуту притворился, что он, ревнитель отечества, не ропщет на случившееся, ведь его дочь могла погибнуть через какое-то время по жребию. Спустя несколько дней он заставил царя забыть об их ссоре. И вот, когда отец несчастной девы сделался едва ли не самым близким наперсником царя, он объявил, что хочет торжественно совершить ежегодное жертвоприношение, и пригласил царя и его дочерей участвовать в церемонии. Царь, ничего не подозревая, послал дочерей вперед, сам же он, обремененный государственными заботами, намеревался прибыть позднее. Все случилось так, как и рассчитывал Мастусий. Он убил царских дочерей, смешал их кровь с вином и, когда прибыл царь, угостил его этим питьем. Когда царь, пожелав видеть дочерей, узнал, что с ними случилось, он приказал бросить Мастусия вместе с чашей в море. Вот почему то море, в память о нем, стали называть Мастусийским, а гавань и доныне зовется Чашей. По воле древних астрономов она обрела зримый образ среди созвездий…»{108}
Существуют свидетельства (правда, не бесспорные) о человеческих жертвоприношениях в Пилосе. «Пилос песчаный», подробно описанный у Гомера, был вотчиной мудрого царя Нестора, который в «Илиаде» зовется «великая слава ахейцев»{109}. Нестор отличался долголетием, его правление началось за много лет до войны и продолжалось по крайней мере 10 лет после ее завершения (именно в это время к нему в гости приехал сын Одиссея Телемах). Происходило все это на рубеже XIII–XII веков до н. э. А век спустя пилосский дворец Нестора сгорел в огне страшного пожара, которым было ознаменовано нашествие дорийцев. Но то, что было несчастьем для пилосцев, стало неоценимой удачей для археологов: пожар сохранил в архивах дворца сотни табличек с самыми разнообразными записями. В наше время пожары не способствуют сохранности архивов, но древние греки делали текущие учетные записи на табличках из сырой глины. Обжигать их никому не приходило в голову, и со временем эти таблички рассыпались, или размокали, или еще каким-то образом уничтожались. Но пожар превратил хрупкую глину в бессмертную керамику, и мы знаем сегодня, как жил Пилос в последние свои годы и даже дни. О последних днях, а быть может, и часах дворца, когда его жители, отчаявшись, готовы были к последнему средству – человеческим жертвоприношениям, повествует одна из найденных здесь табличек.
Табличка эта, довольно крупная, была исписана с обеих сторон в страшной спешке. Здесь есть прочерченные строки, которые так и не были заполнены, кое-где писец стирал написанное, начинал писать на обороте, потом возвращался обратно. Содержание таблички не вполне ясно, но исследователи склоняются к мысли, что речь шла о каком-то религиозном обряде, вероятно о жертвоприношениях целому ряду богов. В первом параграфе текста говорится: «Владычице – один золотой сосуд, одна женщина». Дальше перечисляются еще четыре божества, каждому из которых причитается по одному сосуду, а двум из них – еще и по женщине. Подобная информация содержится и в завершающей части текста, причем в двух случаях речь идет о богах мужского рода, которым, соответственно, предлагаются мужчины. Всего в табличке названы 14 богов, которым было пожертвовано 13 золотых сосудов и 10 людей – восемь женщин и двое мужчин. Указаны и местности, в которых должны были совершиться эти жертвоприношения. Одна из них входила в округ Пилосского дворца, две другие связаны с культами Посейдона и Зевса, четвертая сегодня не локализуется.
Поскольку в других табличках, найденных здесь же, идет речь об организации охраны побережья и о сборе металла с целью его переработки, напрашивается мысль о том, что записи эти делались в дни непосредственной военной угрозы. Чешский историк и филолог А. Бартонек в книге «Златообильные Микены» пишет: «…все это так или иначе указывает на то, что Пилосу угрожала какая-то смертельная опасность; вопрос стоял о самом его существовании, и у писца уже не было времени переписывать или хотя бы исправлять текст таблички. Если при этом вспомнить, что все найденные таблички датируются последними месяцами существования Пилосского дворца, то естественно напрашивается мысль, что по крайней мере некоторые из них были составлены в самые последние дни перед катастрофой»{110}.
Неизвестно, были ли принесены упомянутые в табличках жертвы. Во всяком случае, если и были, то боги их не приняли: Пилос, как и другие города-государства ахейцев, пал под ударами наступавших с севера дорийцев. Дорийцы несли с собой навыки получения и обработки железа. Бронзовый век подошел к концу, наступил век железный. Победители смешались с побежденными, образовав античную греческую цивилизацию, продолжившую традиции цивилизации крито-микенской. Сохранились в Элладе и человеческие жертвоприношения, хотя год от года этим обычаям следовали все реже, заменяя их жертвоприношениями животных или отменяя совсем.
Одним из обычаев, которые продержались в Афинах и в крупных торговых портах Ионии[141] с древности и вплоть до VI, а где-то и до V века до н. э., было принесение в жертву так называемого фармака. Фармак – нечто вроде «козла отпущения», на эту роль назначали преступника, приговоренного к смертной казни, или кого-то из людей, принадлежавших к низам общества. В случае эпидемии, голода или других напастей фармака объявляли ответственным за все грехи горожан и приносили в жертву богам. Чаще всего его побивали камнями, но этому предшествовал определенный ритуал. В некоторых местах фармака предварительно кормили смоквами, ячменными лепешками и сыром, а потом розгами прогоняли через весь город и, нанеся ему семь ударов прутьями по половым органам, убивали, а пепел сжигали и развеивали над морем. Где-то фармака оставляли в живых, но камнями прогоняли из города. В Афинах избирали двух фармаков, мужчину и женщину. Их украшали венками из фиговых ветвей и после ритуального обхода города изгоняли прочь.
Существовал такой обычай и на острове Левкада[142], но ко времени, о котором сохранились письменные свидетельства, гуманность восторжествовала и, хотя в качестве фармака выступал преступник, левкадцы всячески старались сохранить ему жизнь. Страбон[143] описывает это так: «У левкадцев существовал унаследованный от отцов обычай на ежегодном празднике жертвоприношения Аполлону сбрасывать со сторожевого поста на скале одного из обвиненных преступников для отвращения гнева богов; к жертве привязывали всякого рода перья и птиц, чтобы парением облегчить прыжок, а внизу множество людей в маленьких рыбачьих лодках, расположенных кругом, подхватывали жертву; когда преступник приходил в себя, его, по возможности невредимым, переправляли за пределы своей страны»{111}.
Во второй половине VIII века до н. э., в то время, когда Греция, возрождавшаяся после периода «темных веков»[144], испытывала культурный подъем, когда создавались поэмы Гомера и Гесиода, когда в Спарте уже царили законы Ликурга, а Афинам меньше века оставалось до просвещенного законодательства Солона[145]