Ее пальцы запутались в его волосах. Шляпа упала рядом. Душа была распахнута для любимого открыто и чисто, как лепестки весеннего цветка.
− Убери, − шепнула Тереза, − она мешает тебе и мне.
И, не дожидаясь ответа, сама отстегнула шпагу.
У майора слабо мелькнула мысль о возможной опасности, но он похоронил ее под волнами чувств и желаний.
* * *
Их ложе из цветов и трав окружали зеленые стены зарослей, крышу алькова заменяло синее небо, в котором купались, звенели быстрые птицы.
− Погоди, я помогу тебе, − пальцы Терезы быстро расстегивали камзол, снимали ремень портупеи…
Майор стянул врезавшуюся под мышки сорочку, высоко вздохнул. Ботфорты слетели на землю.
− Я сейчас, − улыбнулась она, встала и, не говоря ни слова, принялась раздеваться.
Тереза расшнуровала корсет, сбросила его, следом упала юбка, приглушенно щелкнула застежка пояса…
Диего потерял самого себя. Казалось, остались только глаза, живые, что ртуть. Они неотрывно смотрели и запоминали Терезу, запоминали навсегда. Он издали любовался ее ягодицами, прямой спиной и длинными сильными ногами − Тереза спустилась к звенящему в овраге ключу. Через какое-то время она вышла из темной листвы, чуть покачивая бедрами.
Девушка подошла к нему, присела на корточки, слегка откинув голову:
− Любимый, − в тишине знойного полдня голос ее прозвучал мелодично и, как показалась де Уэльве, влажно. Он протянул руки. Ладони их дотронулись друг до друга, пальцы сплелись. Диего ощутил непредвиденную силу в обманчивой легкости ее рук.
− Ты любишь меня?.. − губы Терезы прижались к его виску. − Я тоже.
«Господи, благодарю Тебя, я с ним…» − слезы блеснули в глазах девушки.
− Я хочу, я хочу… чтобы тебе было приятно. Слышишь? − она сильнее прижалась. − Только не говори ничего… и не думай… Знай, я люблю тебя.
Он снова ощутил свежее дыхание Терезы. Обнаженное тело плавно подалось вперед. Круглые груди коснулись его лица стянувшимися кофейными сосками, упругую прохладу которых ощутили губы. Чуть выше левой ключицы лазоревыми ниточками бежали две жилки, ныряя в кремовую смуглость плеча.
Де Уэльве вновь отчаянно захотелось сказать что-то особенное, но язык безмолвствовал. Майор ласково целовал ее шею.
Пальцы Терезы скользили по его лбу, щекам, зарывались в волосы, не находили места и вновь бежали, будто гонимые слепые в трепетном смятении, по дорогим тропинкам лица…
Блаженное состояние счастья набирало горную высоту. Вязким нескончаемым потоком оно ручьилось от головы к ногам, а от ног к голове…
− Тебе, правда, сладко со мной?
Вместо ответа он неестественно дернул головой и уткнулся в ее плечо, придавив всей тяжестью тела.
Она открыла глаза и обомлела − кровь бежала по пробору и волосам Диего, часто капая ей на шею. Только теперь она услышала встревоженный храп иноходца дона, скрытого в зарослях. Темно-медная мускулистая рука схватила ее за волосы и рванула на себя.
Глава 5
Первый раз нить паутины, которую плел Монтуа, выскальзывала из его рук. Выскальзывала из рук человека, коий был прирожденным интриганом и досконально разбирался в политических хитросплетениях, как лис в заячьих норах.
Двадцать лучших монахов-воинов во главе с братом Лоренсо были брошены им в погоню за андалузцем. Но пока ползла лишь черная полоса неудач. «Что делать? −Генерал иезуитов начинал не на шутку волноваться. − Не дай Бог, этот гонец и впрямь доберется до Калифорнии. Заклятый враг! Он наломает дров! Спутает карты!»
Монтуа вспомнил взгляд Кальехи, которым старик проводил его при последней встрече. Внешне он сдержал себя, не выдав и тенью беспокойства, но внутри содрогнулся.
«Найди и убей майора! Это твоя миссия. Иначе…»
Недосказанность старого герцога точно льдом обложила душу монаха. Его лицо темнело по мере того, как он думал о последствиях: «У Кальехи руки не чище черного языка. Будь проклята самонадеянность!.. Ведь я уверовал, что вице-король приручен и уже ест из моих ладоней».
Падре знал: герцог боится могущества Ордена, а значит, и его, Монтуа; но уповать на это было сейчас по меньшей мере глупо. Ему во что бы то ни стало следовало убить де Уэльву. «Если же делу дать ход и андалузец вернется в Испанию, Мадрид не преминет навести порядки своей железной рукой. Кальеха, идя на гарроту, увлечет и меня, это уж точно, как пить дать»… Но не за себя волновался падре Монтуа. Уж он-то всегда найдет щель, где сможет пересидеть: Кардова, Буэнос-Айрес, Асунсьон41, да, впрочем, вся Южная Америка готова будет укрыть его. У Ордена владения большие, как мир.
Беда в другом: жаль старания многих лет. В Мексике только-только начинали прорастать всходы его усилий… И если сорвать их, кто знает, сколько взойдет на престол королей, какой по счету будет понтификат42, прежде чем Орден пустит новые корни на этой богатейшей земле.
Глаза иезуита сузились:
− Ну, брат Лоренсо, смотри… Промахнешься еще раз − даже мне тебя будет жаль. Без головы андалузца лучше не возвращайся!
Глава 6
Мысли и образы в голове Диего проносились смятенной ланью, обдавая его радостью сознания того, что он есть, что он жив. Теперь его от Терезы отделяла лишь ночь. Но и та приносила в своих ладонях ее образ. Он знал ныне каждую линию, каждую впадинку любимого тела. И, случалось, она приходила к нему ночами со знакомой красотой своих глаз, в которых отражалась мор-ская волна…
Обычно это была одна и та же картина: забытая Господом степь… Вокруг ни души… Зной. Жухлая скрасна трава, наполненная убаюкивающим стрекотом разноцветных букашек. В небе редкий и славный крик сокола.
Он идет по пустынной дороге к черной, ощетинившейся своими острыми пиками цепи гор. Они безумно далеки, эти горы.
Три пары башмаков изодранными клочьями оставлены на обочинах. Ступни загрубели. В голове тоскливо хнычет индейская свирель.
Белое солнце и дорога.
− Эй, − вдруг слышится голос.
Поворот головы: солнце слепит глаза, морщит лоб, ломает запыленные прутья бровей.
− Эй, я здесь!
Это ее голос − он уверен. Он узнал бы его среди тысяч других. Но глаза не видят ее. Он оглядывается, прислушивается, бросается на шорохи в одну сторону, другую…
− Эй! − слышится короткое и сухое, как мушкетный выстрел.
Оборачивается − пустота…
− Я здесь! Я здесь!
Голая равнина. Нестерпимый зной. Могильным знаком над ним завис коршун.
− Эй! Эй! Эй! − снизу, сверху, слева, справа.
Оклики милого голоса вонзаются, жгут осами, царапают сердце. Боль. Силы покидают его. С чудовищной медлительностью он понимает, что падает, чтобы уже не встать.
Вскрикивает высоко, будто оступается…
И вдруг загнанный взгляд ловит ее − легкую, воздушную, в белой тунике бегущую по степи. Стройные ноги не касаются земли, кудри отброшены назад, трепещутся пламенем, падают на плечи, взлетают.
Изнурительная, можжащая боль уставших ног. Рот с раскаленным листом языка… Хлыстом бьет мысль: «Мне никогда не угнаться за ней».
Судорога отчаяния разрубает лицо кривым разрезом перекошенных губ. Крик глухой, страшный, будто сырые комья земли, катится по равнине:
− Сто-о-ой! Ой-ой-ой! − кричит отрывистое эхо.
Но вдруг свежая волна остужает опаленные легкие. Тонкие пальцы сжимают ослабевшую ладонь. Их уверенное тепло проникает в него, наполняет мощью, снимает усталость.
− Я с тобой! − кричит она.
Они стремглав летят в Страну счастья. Так летают лишь свободные, сильные птицы. Бешеный ветер, благоухающий духами степных трав, хлещет им в лица, сбивая слезы восторга. И хочется хватать этот вихрь ртом и глотать как сочный плод, наслаждаясь его терпким вкусом свободы.
Горбатая спина гор растет на глазах, быстро приближаясь. Ни шума, ни земной суеты, ни светской условности…
Ему вдруг с отчетливой ясностью становится понятно значение и смысл свободы…
− Тереза! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!
Он вновь восхищается совершенством дорогих черт. И нет для него на свете прекраснее этого профиля, этих глаз, этих позолоченных солнцем рук. Он сжимает крепче ее ладонь. Она отвечает тем же.
Они не говорят. Слова неуклюжи и грубы.
− Эй! Эй! Эй! Эй! − крик становился нестерпимым, переходил на визг, резал ухо… Он задыхался, кашлял, облака скалились раскаленными пастями; он падал, прыгая с горы на гору, звезды сыпались красным дождем на его голову…
* * *
Де Уэльва с трудом разлепил глаза. Безмолвие, стальная раскаленная даль небес. Солнце пекло дьявольски, но он не чувствовал ничего, кроме собственного жара. Игольчатые листья юкки, казалось, колыхались в воздухе, как в пустыне. Диего пошевелил пальцами. Песок и мелкая, что крупа, каменная крошка были единственной реальностью, знакомой и приятной.
Он попытался повернуть голову и содрогнулся: на него смотрело тяжелое темное лицо; четкий пробор делил на-двое иссиня-черные волосы, длинными прядями струившиеся по выпуклой груди. Глаза − узкие щели на широкоскулом напряженном лице − были полны звериной хитрости.
Краснокожий перешагнул через майора и отошел прочь, что-то гортанно крикнув в сторону. Послышался смех и незнакомая речь. Индейцы о чем-то спорили.
Какое-то мгновение Диего лежал как труп, не в силах пошевелиться. Затем, судорожно глотая слюну, попытался приподнять голову. Дичайшая боль прошибла тело. Что-то тонкое и жесткое, точно струна, сдавливало горло… И вновь над его глазами беззвучно посыпал красный дождь, не теплый и не холодный…
Последнее, что он успел заметить, это высокие фигуры двух краснокожих воинов и связанную Терезу, лежащую у их ног. На лбу девушки темнел набрякший кровоподтек, на виске запеклась кровь.
− Тереза! − прохрипел майор, но даже сам не услышал своего голоса.
Глава 7
Тереза теряла рассудок. Сердце так колотилось, что она едва могла дышать. Девушка пыталась поймать взгляд Диего, но тот так и не приходил в сознание. Страх застыл маской на ее перепачканном пылью лице.