− А по-моему, старик, ты трешь языком, потому что скупость в тебе родилась прежде совести. Я вижу, ты крепко забился в свою нору, чтобы тебе не напекло плешь. Но запомни, если решил, что, натянув кипу47 до ушей, спрятался от всего света, то глубоко ошибся. Кстати, сегодня такой же хороший день, как и любой другой для того, чтобы накормить честных католиков, − голос лейтенанта зазвучал, точно на чугунную сковороду бросили пригоршню гвоздей. − А насчет инсургентов, горбун, я знаю и без тебя. Из Навохоуа люди бегут, как крысы с тонущего корабля. Но когда я здесь, − он хлопнул себя по мореной рукояти пистолета, − они, наоборот, летят тучами на борт.
Хозяин, всем своим видом напоминавший прокаленную на солнцепеке мозоль, нерешительно двинулся вдоль грубо сколоченной стойки, толкая перед собой здоровенную мокрую тряпку. Птичьи глаза его были полны беспокойства.
− Конечно, конечно, чем могу помогу, дон Сальварес… А как иначе, сеньор, мы же все люди. − Он искоса взглянул на младшего де Аргуэлло, и в тот же миг ему показалось, что его словно прижгли раскаленным тавром. Красивое лицо испанца стало пугающе хищным, обнажив резкие черты, и ничего хорошего не сулило.
− Надеюсь, ты давно усвоил, старик, чту я больше всего ценю в людях?
− Да, сеньор, да… − едва слышно прохрипел Йозеф, сверкая золотым зубом. − Преданность?..
− И молчание, амиго. А лучше всего, как ты знаешь, молчат мертвые. Поэтому…
− О мой Бог! − старик Катальдино едва не прорубил пол коленями, бухнувшись в ноги де Аргуэлло. − Я умоляю, не убивайте! О мой сын Давид! Кто присмотрит за ним?!
− В чём дело? Встань. У тебя что, припадок?
− Простите, дон, но я подумал… − сердце бедняги билось так сильно, что готово было выскочить вон. Он втянул глоток воздуха, пропахшего табаком вперемешку с перцем чили, и кое-как поднялся; ноги скользили в луже пива, которое он расплескал, увидав нежданных гостей.
− Перестань трястись! Я всё тот же, амиго… Кто следует закону…
«…и переступает его, когда это выгодно…», − отметил про себя лавочник, согласно кивая головой.
− Ты что же, Катальдино, думаешь, я совсем зверь, иль сумасшедший?
− Не более чем обычно, дон. Ой! Вернее, я хотел сказать, совсем нет, ваша светлость…
− Уговорил, речистый. Давай хлебнем, − лейтенант поднял глиняную кружку. − За тебя, старик, настоящего друга и порядочного прощелыгу.
− Благодарю, благодарю, сеньор. Только не надо меня так сжимать…
Зубы Йозе клацали по кружке, вино текло по жидким усам, не попадая в рот.
− Может… вам нужны… деньги? − Катальдино подобострастно осклабился. Тряпка сыро шмякнулась на пол. Руки продолжали мелко дрожать − не уймешь.
− У меня денег, горбун, больше, чем нам нужно вместе с тобой. И не криви рожу, Йозе, я же не прошу на ночь твою жену. Вина, мяса и девок моим солдатам! Если уж какому слову и суждено будет когда-нибуть оторвать им яйца, то пусть этим словом будет «шлюха»! Так, ангелы?!
Сальварес, стягивая кожаные перчатки, посмотрел в сторону сидевших за длиннющим столом волонтеров.
− Си, команданте! − Солдаты уже муслявили карты и гоняли кости в стакане.
− Эй, мозгляк! Шевели каблуками, если тебе дорога жизнь. Пиво кончилось!
В стойку полетела пара порожних кружек.
− Чертовы псы! − разорялся Йозеф, спускаясь по лест-нице в погреб. − Немудрено, что оно кончилось, когда в дом приходит такая свора. Выдоят подчистую, точно корову. О Моисей!
Глава 3
− Господи, ты несносный мужик! Ты же не даешь мне отдышаться! Осторожней, не порви платье, другого ведь не купишь! Дай, я сниму его… успеешь! − Тиберия, одна из воздыхательниц братьев де Аргуэлло, с тринадцати лет жившая приживалкой в развалюхе старого Катальдино, быстро раздевалась.
− Ты давно ждала меня? − Сальварес щелкнул серебряной пряжкой ремня, принимаясь расстегивать крючки черных бархатных штанов, по бокам которых от пояса до колен шли искусные прорези, застегнутые двумя рядами перламутровых пуговиц с золотым ободком.
− Всю жизнь! − Расшнурованный корсет, как лепестки розы, раскрылся и сполз, оголяя плечи и грудь. − Ну, нравится? − с волнующей дрожью в голосе сказала она, оставляя рот соблазнительно приоткрытым.
«Видели и получше», − заключил он, но, чтоб не обидеть, бросил:
− С ума сойти… и что особенно радует − числом две.
Расправившись с курткой, богато расшитой золотым позументом, индейским шейным платком и вигоневой шляпой, он обрубил:
− Я хочу сейчас и сразу.
Тиберия звонко засмеялась, взбивая расплетенные косы, и тягуче передвинулась на другой край огромной крестьянской кровати. Там, развалившись тигрицей, она предоставила лейтенанту возможность восхищаться собой. Она любила видеть пьяные от страсти глаза братьев, теряющих волю, оказывающихся всецело в ее власти.
И сейчас, чувствуя на себе интимный свет свечей, коптивших в медных стаканчиках на подвешенном к низкому потолку тележном колесе, и ощущая изголодавшийся взгляд, скользивший по ее икрам и бедрам, она умело скрестила ноги, приняв еще более соблазнительную позу.
− Ты слишком долго отсутствовал, милый… Мог потерять меня, а я могла забыть…
− Да неужели? − сказал он, не отрывая глаз от ее прелестей. Он представлял, как ее большие, бордовые сос-ки стянутся и отвердеют под его поцелуями.
− Поторопимся, − Сальварес придвинулся ближе, − у меня еще целая куча планов.
− А я вхожу в них? − она коснулась губами его плеча, заглянула в глаза. Ее дыхание было свежо, что яблочный аромат.
− Ты как всегда в проигрыше. Эти скачки не для твоих ножек.
Тиберия опустила голову, теряя улыбку:
− Это беда всей моей жизни… Я всегда хватаю леденец с горького конца.
− Беда твоя в другом, − он потрепал мулатку по щеке и качнул ее навахские48 серьги-двойчатки с серебряными подвесками. − Ты носишь юбку, а это для нас, как красная тряпка для быка. И вот что: хватит разговоров! Я не тот сопляк, который забрался в хлев, чтобы смотреть на твои ляжки.
− Но-но, убери руки, − она проворно подтянула блестящие колени к груди. Шальное веселье в черных глазах пропало, и она жестко сказала: − В кредит теперь не даем… Война, мой друг, война. − Тиберия рассмеялась, показывая младшему де Аргуэлло кончик красного языка между полуоткрытыми устами.
Сальварес присвистнул, однако стянул с сундука темно-вишневый шелковый шарф с кистями, служивший поясом, и извлек из притороченного к нему кошелька звонкие монеты.
− Здесь двадцать реалов. − Деньги серебряным холодом раскатились у ее живота.
− Нет, амиго. Цена возросла. Теперь, когда инсургенты угоняют всех баб в свои лагеря, мне платят за каждый фунт49 веса.
Он, не считая, осыпал ее ноги сверкающей горстью.
− Ты стоишь каждого своего дюйма.
Говоря это, драгун не грешил. Конечно, Тиберии было далеко до совершенства, тем более, что она была мулатка, однако, право, немногим женщинам дано было сравниться с этой смоковницей из Навохоуа. Тот, кто хоть раз добивался своего, позже не знал ни отдыха, ни веселья, покуда снова не ложился с ней, чтобы утолить собственный голод.
Сальварес и Луис не раз испытывали чары сей плоти. Она была полна тайн и загадок.
Еще умирая от жажды в скалистых курумах50 Чоррерас, продираясь сквозь колючие ветви и шипы мескито и сумахи, Сальварес думал о ней, зная, что лошади шли в Навохоуа. А уж когда сама десница Господа помогла им переправиться через Рио-Фуэрте, он напрочь потерял покой и уверовал, что ни у одной женщины на свете нет такой шоколадно-золотой кожи и таких пышных волос. В эту по-следнюю ночь, отделявшую его отряд от селения, он, лежа у костра, завернувшись в расцвеченный солнечными красками индейский серапе, не раз с внутренним стоном мысленно умирал на ее груди и столько же воскресал. Страсть предстоящей встречи частями пожирала его, и теперь поглотила. Сальварес крепко придавил мулатку к ложу.
− Погоди, я забыла тебе вернуть сдачу, − руки лианами обвили шею, и она поцеловала его умело − долгим, горячим поцелуем, так, что у него перехватило дыхание и заныла нижняя губа.
Тиберия прерывисто дышала, разум ее туманился, а губы Сальвареса уже жадно торили тропу к медовым округлостям грудей.
Внезапно он застыл, прислушиваясь к ее внутреннему напряжению.
− Какого черта! − драгун рванул Тиберию на себя за мягкие плечи. − Я мало заплатил тебе? Что ты еще хочешь, голову мою на тарелке?
В зыбком свете луны он увидел, как кровь отхлынула от ее щек, волнистые пряди неряшливо разметались по лбу, глаза погасли, и вся она стала как будто меньше.
− Ну?! − его пальцы сильнее впились в нежную кожу.
− Я… я… − она уткнулась в его волосатую грудь. Перед глазами всё расплывалось, их жгло, щеки стали сырыми.
Он одурело молчал, продолжая смотреть на ее дрожащие плечи. От этой сумасбродной девицы он ожидал всего: криков, проклятий, угроз оружием, но только не этого…
− Я люблю твоего брата, − пролепетала она, но теперь в агатовых глазах плескалась жесткая решимость преж-ней Тиберии. Она была готова к любым вопросам и уклоняться от ответов не собиралась.
− Тварь! − рот Сальвареса сморщила горькая усмешка. − Нашла что вымышлять…
Тиберия сглотнула и съёжилась, увидев себя в черно-кофейной злобе глаз.
− Не надо, − проскулила она, протягивая раскрытые ладони, пытаясь на коленях отползти, − пожалуйста, не надо…
Она не успела даже толком сообразить, что произошло, таким хлестким был удар. Он разбил губы, сорвав с ложа, отшвырнув к стене.
«Луис! Луис!! Луис!!! О козни дьявола!» − молотом ахало в голове Сальвареса. Тиберия едва сумела повернуть голову, как шею ее сдавили сильные пальцы.
Она захрипела, пытаясь вырваться, сквозь слезы и кровь разглядев занесенный кулак. Выпирающие наперстками казанки были пестры от шрамов.