− Сука! − прошипел драгун. Глаза пылали безумием. Кулак помедлил, наливаясь яростью, и полетел вперед.
Хрустнул и распался надвое ветхий петате51, зеркало, теряя свой лик, наполнило звоном и грохотом спальню. Тиберию, забрызганную по самые уши кровью, отнесло спиной вперед на пыльное старье разлетающегося хозяй-ского хлама.
В спальне было не передохнуть: пыль в объятиях сигарного дыма стояла плотной стеной, забивая и без того хилое пламя свечей.
Голая спина, вся покрытая мелкой росой пота, то и дело напрягалась в такт яростным движениям мускулистых бедер. Разбросанные руки мулатки безвольно дергались в такт скрипучей кровати, стонавшей и охавшей под двойным весом.
Измотанный, но довольный, он наконец сполз с нее, сплюнул спекшуюся слюну, раскурил новую, бразильской свертки четырехдюймовую сигару и заглянул в лицо женщины. Оно было пустое, с безобразно распухшими красными губами, без признаков жизни. «Вот так-то лучше…» −он усмехнулся чему-то своему, напоследок хлопнув ее, как лошадь, по ягодице. Затем поднялся с мятой кровати и, распахнув окно, принялся не спеша влезать в расшитую бисером рубаху.
Ночь, пропитанная нежными туманами и звоном цикад, кутала спящий Навохоуа. Воздух был теплым, как дыхание матери, и казалось, что землей и небом овладела бесконечно тихая грусть, сладкое ощущение покоя, словно никакая опасность не угрожала более миру, будто навсегда сомкнулось некое злое око.
Сальварес приложил ненадолго холодный медный черпак к горячему лбу, вновь закурил сигару, но тут же бросил ее под каблук и, даже не взглянув на девушку, вышел вон. Сейчас ему хотелось одного − холодной, из плодов диких апельсин, перебродившей чичи.
Охваченный жаждой и плотской истомой, он подошел к покосившимся воротам дома старика Катальдино. Плетеная калитка была приоткрыта, и он вошел внутрь. Йозе, укутавшись одеялом до самых бровей, как это делают индейцы, не то дремал, не то думал о чем-то, сидя на растрескавшейся от времени скамье. Курчавый венчик седых волос обрамлял его голый череп.
Глава 4
Диего брел по лабиринту окровавленных тел. А над головой заливисто пели птицы, звенели как прежде цикады и плыли облака, румяные у окоема от заходящего солнца. На душе у него черти варили свое зелье, и кровь стучала в висках.
К ботфортам отовсюду тянулись ноги и руки, пальцы которых еще недавно ласкали своих жен, детей и невест, а ныне корчились в предсмертной судорожи, цепляясь за траву, за пальцы чужих рук, за головы, каски и ранцы, лафеты и сапоги.
«Господи, какая же цена этому?.. Великое и грубое, блестящее и безобразное ремесло − война… Впрочем, всем этим людям платили деньги, и не им судить того, кто заказывал музыку».
Здесь, в Новой Испании, армия короля на три четверти была сколочена из наемников, реестры воинских подразделений пестрели именами со всего света. В нее шли те, кто устал таскаться по миру. «Не всё ли равно, какая земля под копытами твоего коня, когда тебе платят? Не всё ли равно, где суждено захлебнуться собственной кровью, если в родной стране даже не вспомнят, не прослезятся…»
− Да уж… − майор усмехнулся устало; пот, теплый и липкий, как кровь, выступал изо всех пор. − Видно, старею, раз забиваю голову ерундой.
Справа донесся голос Мигеля: юноша махал плащом, подзывая дона. Его черный силуэт жестко очерчивался на фоне гнилой крови заката.
* * *
− Я нашел их, дон. Оба мертвы. Кирасиры так растоптали их, что пришлось выскребать из земли, − лицо Мигеля дрожало.
Диего снял шляпу. Черты его обострились − перед ним бесформенным куском мяса лежали бесстрашные Гонсалесы.
Андалузец закрыл глаза, но в них всё так же стояли черно-коричневые комочки земли со светлой зеленью травинок, прилипших к подошвам сапог братьев. Каштановая полоса волос из-под черного лопуха шляпы Фернандо и загорелая, со складкой напряжения, шея Алонсо.
− Погибли братья… − Мигель затуманенным, отсутствующим взглядом смотрел на Диего. − Наверняка те, кто нападал, решили, что вы в карете… Братья погибли, защищая вашу карету, дон.
− Лучше бы они думали о себе, − майор приобнял юношу. − Живые, они не имели цены.
* * *
В полдень следующего дня они похоронили их в стороне от ристалища, на холме, где плотные цветки белоцвета, поднявшись над землей, волнились под ветром как пенные гребни; где над зарослями их кружили яркими конфетти бабочки; где дышалось легко и было много солнца.
− Да пребудет с вами Иисус! Помяни их, Господи, во Царствии своем и даруй им рай на небесах, ад на земле они уже получили. Amen.
Диего повернулся к Мигелю:
− Я знаю, кто убил их.
Слугу точно хлестнули плетью, он побледнел. Черные глаза сузились и, не мигая, впились в майора.
− На свою беду они сотворили две смертельные ошибки: первая − они оставили меня в живых; вторая − они выдали себя. Нет, Мигель, это были не драгуны капитана, а иезуиты. Люди Монтуа! Тем лучше, теперь я знаю, от какой змеи ждать следующего укуса.
− Значит, придется убить их, дон…
− Да. Если они не убьют нас раньше.
Оба помолчали, глядя на могилу братьев, нашедших приют в далекой стране за океаном.
− Но ты не вешай нос. Мы солдаты, а не священники. Помни всегда, что надежда и победа на острие нашего оружия! Пойдем. − Диего надел шляпу. − Антонио, должно быть, уже приготовил обед. Надо торопиться.
− Салют бы дать… − Мигель поднял ружье.
− Не стоит, − дон строго посмотрел на слугу. − Могила − место тихое. А грохоту и пальбы они при жизни наслушались. Хотя… − майор наморщил лоб, − давай, Мигель, братья были настоящими солдатами. Я думаю, они услышат нашу скорбь.
* * *
На подходе к привалу, где остались Тереза с отцом, они приметили самого Муньоса. Тот с великим усердием рылся среди мертвецов, как боров среди желудей, в поисках легкой наживы.
Рядом, на трупах солдат и лошадей, кучно громоздились стервятники, черные могильники с железными клювами вместо заступов. Они не испугались, не взлетели при появлении новых людей. Таращась холодно и колко, они продолжали подскакивать и ковылять в танце смерти на неподвижных телах, ворошили перья и вырывали клювами куски мертвого мяса.
Старик настолько вошел в азарт, что не только не услышал шагов, но и не заметил, как к нему подошли.
− Эй, ты что делаешь? − возмутился Мигель.
− Пошел прочь, я занят делом, − рука Початка нырнула за пазуху распростертого офицера.
− Я задушу эту жирную гадину, дон!
Но майор лишь отрицательно покачал головой:
− Мне нравится твой стиль, пузан: сдирать сапоги и золотые кулоны с убитых. Ты знаешь, как это называется, сволочь?
Початка точно прибило к земле, лишь сейчас до него дошло − за спиной дон Диего. Он неловко повернулся на своих толстых коротких ногах, судорожно утер лицо, будто его покрывала клейкая паутина:
− Какая спешка, сеньоры, мы уже едем? − волосатые пальцы прятали торчащий кончик золотой цепочки в щекастый карман. В этой компании Антонио, ей-Богу, чувствовал себя скверно, как рыба на берегу.
− Так ты не ответил на мой вопрос, мерзавец. Знаешь, как это называется?
− О заступись, Небо! Не серчайте, хозяин! Ну какой прок от Венеры, если она из мрамора, сеньор? Им, − Початок ткнул пальцем на трупы, − уже ни черта не надо! Понимаете, ни черта! А я… у меня дом… хозяйство… дочь…
− Ты, похоже, недурно знаешь, сколько можно здесь заработать? − Де Уэльва сочувственно подмигнул, старик клюнул и с жаром выдал:
− Ну вы скажете, дон! Конечно, знаю! Оттого и не спал всю ночь: клад-то рядом лежит! И вам советую: здесь добра хватит на всех! Вон, глядите, глядите! − он замахал руками, вспугивая конюков и грифов, − оно здесь повсюду, в каждом кармане и на груди, на пальцах и на зубах, в ушах и просто на земле! ЭТО ЖЕ ЭЛЬДОРАДО!!!
Его дикий крик восторга не потревожил дыхания неба, но изумил сеньора и слугу.
Вертя головой, Початок, точно безумный, принялся ползать на четвереньках среди бездыханных тел, выворачивая их карманы, дергая за окоченевшие пальцы, на которых блестело серебро или золото.
− Господи, и что за народ здесь живет? Уже и мертвых не чтут, − лицо Мигеля перекосило. − Это же всё равно, что могилы разрывать! Да он спятил, дон. Похоже, золотой бес вселился в него…
− Погоди, погоди, − майор не спешил с расправой. −Эй, Антонио! А ты не боишься приметы: брать вещи убитых − самого убьют?..
Муньос судорожно вздрогнул:
− Боюсь ли я? Может, и так, да вам-то что?.. − он смачно сплюнул и добавил: − Мы все сначала боимся, а потом привыкаем. Не я такой, а жизнь… Это, конечно, не мое ремесло, но я всё умею. Равные в смерти, мы не равные в жизни, дон! У одних нет ничего, − старик бухнул себя кулаком в грудь, − у других всё: в три могилы не вместится!
− А у нас много общего. Не находишь?
Муньос поднялся с колен, хищно улыбнулся, подавшись вперед.
− Ну назови хоть что-нибудь!
− Ну, например, нам осточертело совместное общество.
− Верно, сукин сын, ты подловил меня там, где я хотел подловить тебя. Ты мне тоже поперек глотки, приятель.
− Конь свинье − не приятель, просто мой господин взял тебя в проводники на свою голову!
− Но-но, полегче! − глаза Муньоса пыхнули злобой из-под щетины бровей. − О Мадонна, и где вы только отрыли этого молодого, да раннего идиота, дон Диего? Он что, лучше других в Мадриде подковывал у вас коня?
Удар зародился в глубине икр, скользнул по телу и, точно камень из пращи, вошел в кулак Мигеля. Муньос мелькнул запрокинувшимися каблуками и скрылся в облаке пыли.
Когда он поднялся, кулак его сжимал широкий нож.
− Ну, что уставился, прыщ, хочешь стать героем? Ну давай, щенок, давай! И запомните, дон, если я выпущу ему кишки… это будет на вашей совести.
Де Уэльва лишь кивнул головой и скрестил на груди руки.
Похоже, Антонио упивался своими ораторскими возможностями, он вершил уже третий магический круг во-круг юноши, размахивая ножом, и продолжал запугивать его угрозами.