57. Растерев на ладони несколько листьев этого убийственного зелья, драгун забросил его в рот и принялся методично жевать, покуда не перестал ощущать язык, губы и землю под ногами.
Он сидел у фургона на перевернутой вверх дном поилке для скота, сдавив шумевшую голову. Закрыв глаза, Сальварес не дышал, не жил, а только внимал тишине, ночным голосам лесных духов и мирным, знакомым с детства звукам. В конюшне лошади сонно жевали сено, шуршали гривами и терлись боками о шершавые доски стойла.
Так, обманывая луну и ночь, Сальварес провел час или два. В больной голове плыли лица отца, Кончиты, Луиса, Терезы, мадридского гонца, Тиберии… Их фигуры росли и ширились, поднимались со всех сторон, превращаясь в громадьё туч, плотной линией плеч отсекая края потемневшего неба. За ними горбились фигуры-колоссы тех, кто некогда пал под его мечом и копытами боевого коня.
«Сколько же их!» − губы дрожали. Похоже, числа им не было; окаменевшие, немые, они смотрели на него сверху вниз, и только испуганный ветер, потерявшийся в их лабиринтах, кричал и выл отчаянием сходящего с ума узника.
И вновь пред воспаленным взором, уже в который раз, проплыли остекленелые огромные глаза Тиберии, полуот-крытый, разбитый рот, превратившийся в нечто растянутое, безобразное, красное…
Он вяло сплюнул ленивую слюну, тяжело повернул одурманенную голову. У его каблука доверчиво хрустнула кожурой гнилого батата юркая мышь. Сальварес даже не взглянул на нее − весь в своем пугающем и безумном… Неподвижные глаза, взявшиеся росой созерцания, точно слепые и одновременно пронзительно зрячие, продолжали смотреть в одну точку. Видения оживали, стонали, двигались, и мозг его зудел, что рана, которую невозможно не расчесать.
«Нет, Луис… Мир стал тесен для нас… Родная кровь? Ха! Мне трудно поверить в это с моего берега реки! −Дыхание его участилось и он вновь повторил: − Я стою на вере Христа, как на твердой скале… Врешь, Луис, андалузец мой!»
Но перед мысленным взором уже плыли другие картины: прекрасные девицы, похожие на Тиберию, только с серебряными крыльями на сандалиях. Они слетали с желто-розового пернатого змея, сотканного из облаков, и заполняли цветущую альменду.
О, это было теплое, желанное море, в котором ему предстояло нырять и плавать. Обнаженные девы парили в воздухе совсем рядом, дарили улыбки, сладко щурили карие очи…
«Эх, Луис… И зачем только тебе эта девица с окраины Сан-Мартина? Лучше посмотри, какой вокруг нас рай… Чем они хуже твоей дикарки?»
Глава 7
Фальконеты и бомбарды58 инсургентов били прицельным огнем, накрывая Навохоуа громами железных ядер и каменных шаров. Крутой замес селитры и серы делал свое дело. На воздух взлетали тучи пыли, глиняная труха лачуг. Крест на iglesia покосился, гробы в часовне качались, что колыбели. Коррали и прочие ограждения из дерева и камня разносило вдрызг, их куски и клочья смертоносным вихрем разлетались по сторонам. Дом Йозефа беда до времени обходила, но всюду ревела обезумевшая скотина, в пламени пожарищ носились длинные тени людей и животных.
Земля под ногами Сальвареса колыхнулась, точно живая. Он рухнул ничком, чудом не откусив себе язык, шляпу и камзол присыпало глиняным крошевом, точно бросили пару лопат на могилу.
Сквозь крики и дальногласый колокольный звон доносилась беспорядочная пальба ружей, будто ломали сухие хрупкие прутья.
Жмуря глаза от огненных вспышек, Сальварес крутнулся в сторону.
Из огня и дыма вылетели волонтеры. Жалкая кучка, не более десяти человек. В глазах де Аргуэлло сверкнула надежда: все были верхами, а это давало шанс.
− Ко мне! Ко мне! − обдирая колени и шелковые, за-тканные золотом подвязки, теряя алмазный перстень, схватывающий концы шейного платка, Сальварес рванулся вперед.
Его заметили и повернули лошадей.
− Не ранены, команданте?!
− В норме, − сварливо бросил он, хватая рассеребренную узду.
Вцепившись в гриву своего вороного, сын губернатора понял, что спасен. Время было уносить ноги из этого бесова пекла, но надсадный крик капрала: «Команданте, нас предал сын Катальдино!» заставил Сальвареса спрыгнуть с коня.
Он влетел в дом, расшибая всё на пути. За темными окнами метались лисами отблески огней.
Крик старой еврейки лишь плеснул масла в огонь. Едва пальцы женщины коснулись висевшего на стене мужниного ружья, как пуля снесла макушку ее головы вместе с ночным чепцом, парализовав стоящего у дверей спальни хозяина.
Ребекка с грохотом и звоном разбиваемой посуды рухнула меж столов, выставляя напоказ всему свету свой мозг. В доме наступила тишина. Слышно было, как мягко тукали об пол тяжелые капли крови.
Маэстро де кампо, отдаленный от старика лишь трупом его жены да облаком порохового дыма, выхватил из-за голенища четырехгранный венесуэльский стилет и глумливо посмотрел из-под сдвинутых бровей.
− Боже милостивый… ты… т-ты убил ее, − едва справляясь с языком, выдавил Йозеф, точно не веря своим глазам. Руки его машинально стряхивали капли крови жены с исподней рубахи и колпака, который он стянул с лысой головы, похожей на желудь.
Прислонившись спиной к косяку, он дрожащим взглядом косился на труп Ребекки, на безжизненно свесившуюся голову, на тяжело сомкнутые веки, на неловко подмятую под себя ногу, с которой свалился дырявый тапок.
Сквозь завесу грязного дыма обозначилось перекошенное лицо де Аргуэлло.
− За сей промысел Божий благодари своего гаденыша, горбун. Жаль, что я не отрезал ему уши сразу.
− Я умоляю, не убивайте моего мальчика, дон! − взмокший клок седых волос прилип к сверкающей лысине.
− Заткнись! Ты уже вспотел от заботы о своем щенке, гнусный жид! − Сальварес сорвал со стойки первую подвернувшуюся кружку. − Так напейся!
С этими словами он снизу вверх всадил в живот старика стилет, дернул им вправо, влево и приткнул к расползающейся ране грязную кружку.
Катальдино поперхнулся, захрипел и начал медленно сползать по стене.
Ядро рвануло в двух футах от дома. Пол вздыбился, ровно снизу, из-под земли его атаковало нечто. В свете пожарищ заскрежетали выскочившие из досок стальные черви гвоздей. Стены страдальчески застонали. Из трещин, подобно призрачному дыханию, закурилась рыжая пыль.
− Команданте, инсургенты! − лоснящееся от гари и по-та лицо заглянуло в разбитое окно. Стены дома уже тлели, в грудах разбитой утвари раскрывало алые глаза пламя.
Сальварес отбросил кружку, перешагнул через вытянутые ноги и вышел вон, оставляя за спиной раздавленную мечту Йозефа Катальдино.
Глава 8
Герцог пригубливал вино чуть-чуть, на кончик языка −врачи хоть премного кланялись, но были категоричны… Никуда не денешься: возраст и здоровье бандерильями припирали его, точно быка.
Не по летам эффектно одетый, старик восседал в старом викторианском кресле под шелковым зонтом в окружении своих четвероногих любимцев. Головастые мраморные доги, с тяжелым серебром ошейников на груди, вповалку лежали у ног хозяина и печально взирали на мир.
Вице-король еще раз обмакнул язык: «Ах, что за чудо эта виноградная лоза!» Он сладко зевнул: всё вокруг дышало покоем и негой. Солнце играло на салатной зелени дубов и буков, что густыми толпами охраняли парк, золотило прозрачную гладь прудов и купола белоснежных беседок.
С балюстрады дворца Кальеха наблюдал, как за чугунным ажуром решетки, что тянулась вокруг парка, прошаркала толпа индейцев и негров, направлявшихся в каменоломни ракушечника. Их конвоировали солдаты лейтенанта Малинга, прозванные за пунцовый цвет чулок «гусаками». Временами ухо ловило выстрелы куарто, стоны и кандальный перезвон железа.
Герцог тяжело вздохнул: далече заслышался скорый цокот копыт по брусчатке, в объезд к парадному входу.
«Опять гонец! Тысяча чертей ему в бок! − в груди ёкнуло. − Будь они прокляты, черновестники, слетаются вороньем». − Он в сердцах отставил кубок: вино боле не грело, божественный вкус его был отравлен.
Новости были одна хуже другой. Повстанческие орды крепили силу, собрав под свои знамена тьму «голодранцев» и «рвани».
Курьеры, опаленные пороховой гарью, трещали как барабаны:
«…Пал Чиуауа, Нуэва-Росите. Обстрелян Монтерей. Инсургенты роятся вокруг Торреона! Они превращают в пепел цветущие асьенды, а семьи идальго подвергают пыткам и казням… Роялистские войска крушат взбесившихся псов, но сил не хватает, несем крайние потери…»
«М-да, нельзя вычерпать реку каской, пусть даже она будет с соборный колокол. Удавка гражданской войны медленно, но верно затягивается на нашем горле…»
Вице-король потер пальцем переносицу и потрепал хо-леную шелковистую холку брыластой суки; в отличие от иных, она ни на шаг не отходила от хозяйской руки. Немного погодя он с раздражением принялся разбирать корреспонденцию, разложенную секретарем на столике по стопкам.
Бумаг поднакопилось за неделю немало: рапорты с мест; изветы с доносами; доселе не рассмотренные просьбы и ходатайства, которые брезгливо щипал его глаз; депеши, украшенные губернаторскими печатями или блестящими свинцовыми дворянскими гербами; и масса прочего − срочного, важного, безотлагательного. Старик Кальеха галопом просмотрел то, другое. Каждый документ имел свой вес, срок, каждому в свой час он даст ход. На просьбы и чаяния родовитых семейств ответит либо «да», либо нечто в сем роде, но обычного генеральского отказа в последнее время не случалось. Отнюдь не оттого, что сердце герцога оттаяло. Просто дни нагрянули такие − тревожные, смутные, и старый герцог не ведал, где мог попасть в капкан, и поэтому нуждался в опоре. На все случаи жизни в шкатулке его памяти держались ловкие, сподручные фразы, дабы и без того негустая роща ревнителей и адептов его правления не превратилась в злопыхателей и врагов.
Солнце опустилось на две-три ступени ниже по своей облачной лестнице; желтый зайчик, заигравший на острие луча, заглянул под зонт и заставил Кальеху скорчить гримасу. Он чуть придвинул стул и снова с мрачно-строгим лицом воззрился на бумаги. Губы что-то шептали, взор затуманился, на отекшем лице проступили синеватые прожилки.