Последнее время союз с Монтуа тяготил его, если не сказать более. Пугал. «Гладко стелет, анафема…» Вице-король побранил себя за излишнюю откровенность с генеральным настоятелем Ордена Иисуса. Побранил, как сильно оглядчивый человек и как человек, уверенный во всём, что он делает, и от того умиротворился.
Однако мысли о мадридском гонце, словно сумерки, − беспокойные, бессонные, − не отпускали. «Что будет? Что будет?.. Одно его слово о присутствии Монтуа в моем дворце − и корона выбросит меня на старости лет за борт…»
В пламени дум герцогу виделись разнообразные картины. Они ползли одна за другой, сливаясь в живую фреску: черный катафалк тащит четверка понурых лошадей с траурными плюмажами на молчаливый погост… Он дернул плечом − это его похороны…
«Vade retro, Satanas!»59, − Кальеха перекрестился. Но поверят ли майору? Ведь он − вице-король Новой Испании, герцог Кальеха дель Рэй, с уходящей в века родо-словной, − считается в миллионах золотом, а такие люди уже вне всяких подозрений. Но…
Сжималось сердце и билось птахой под ловчей сеткой; старика вновь охватывал всепронизывающий запах страха.
Глава 9
Им повезло. Буланый иноходец майора вернулся: переливчато фыркая, с победно задранным хвостом, реявшим султаном по ветру, он объявился на следующий день после побоища. Диего тепло обнял своего коня за шею, поцеловал во влажный бархат ноздрей и сам накормил овсом.
Остальных лошадей − благо их, одиноких, бродило по долине в избытке − изловили Мигель и Антонио.
Еще полдня ушло на починку каретной упряжи, ремонт задних колес и чистку оружия. Пороха и свинца у них теперь было достаточно.
Роялистские войска так и не появились.
«Возможно, они по уши увязли в новых боях… а возможно… − Диего не удивлялся: − Солдаты, офицеры − все они подражают характеру Империи, а она учит тому, что человек в этой жизни ничто…»
Вечером они покинули долину мертвых. Их провожали пылающие цепи зеленых глаз волчьих стай − истинный бич и ужас сего безлюдного края. Их пронзительный вой даже у привычных ко всему трапперов60 вызывал нервный озноб, что густо гусил кожу.
* * *
Минули еще две недели. Четырнадцать дней муторной тряски по ухабам и пыли старой Королевской дороги, где каменистые кряжи давили своей головокружительностью, уходящей снежными пиками в облака.
Тереза дремала, убаюканная скрипом колес, и майор думал, глядя в выбитое каретное окно, и думы его далеко не искрились весельем.
Вокруг простиралась страна тишины и звона, со снеговым лоскутьем в чашах фиолетовых гор и хрустальным шумом водопадов. Но не величие Творения занесло его в эти чужедальние края и не страсть к сокровищам этой земли, что до времени были сокрыты от человеческого глаза… Цель его миссии была куда благороднее лихорадки наживы: на кон были поставлены честь Великой Испании и его офицерский долг.
Но чем дальше вгрызался в неведомые дебри их маленький отряд, тем сильнее душу точил червь сомнения. И майору не без основания казалось подчас, что они лишь жалкие тени в этой вечности. Вокруг открылись беспредельные дикие земли, и был риск раствориться, исчезнуть навсегда. Да, это был дантов ад из непроходимых лесов и ущелий. И, похоже, двери его неотвратимо захлопывались за ними.
Виду де Уэльва не подавал, но чувствовал, что у него уж не та воля, что прежде. Медленно, по капле, день за днем она покидала его, точно вода, просачиваясь сквозь пальцы: их сколько ни зажимай − проку не будет. Знал майор и другое: если они отпразднуют труса, им никогда уже не вернуться в свой старый привычный мир…
Великое благо, что под колесами империала упрямо продолжала бежать дорога, Королевский, или, как его называли в народе, Староиспанский тракт, некогда проложенный и умощенный костями тысяч рабов и каторжан.
Те, кто его строил, подвергались жестоким налетам краснокожих, зверским побоям королевской стражи, испепелялись солнцем и ливнями, которые сеяли малярию, проказу и тиф. Жизнь, а вернее, существование вдоль этой дороги было нескончаемо жестокой драмой. Люди дрались за женщину, за циновку для сна, за всё, на что могли рассчитывать закованные в железо рабы, за всё, что могло хоть как-то скрасить животное бытие.
И сейчас Диего кусал губы… В такие минуты отчаяния он начинал думать о том, неизвестном ему русском курьере, кто так же, как и он, только с Востока, добирался до Калифорнии. Думал, и ему становилось легче. «Что с ним? Жив или нет? Его путь не менее сложен и далек. Сумеет ли он доставить секретный пакет в форт Росс, преодолев сердце опасной, еще не разбуженной земли…»
Андалузец частенько пытался представить другого гонца, и, отчасти, это удавалось, но он ни разу не смог разглядеть черт русского. Вместо лица ему виделся ровный, безглазый овал − без носа и рта, белый, как яичная скорлупа.
Сам же Диего терялся: к беде или славе катили его колеса империала? «Но я жив, а значит, Бог милостив ко мне! Разве это уже не есть благословение небес? Сколько еще нужно для счастья человека?..»
И всё-таки, как ни скребли на душе кошки, он благоговел перед дарованной ему Господом милостью исполнить достойную роль посланника Истины. Кто знает, вдруг да вознесет его судьба на Олимп признания и почестей королевского двора. А может, и выше − над зрительскими рядами грандиозного театра судеб, поднимет над богатством и славой, над горем и над самой вечностью; не вознесет лишь над любовью, ибо сама любовь парит и над роком, и над смертью, и кто ведает, может, и над самим Всевышним Творцом?..
Он посмотрел на Терезу. Она, приткнувшись у дорожных баулов, что громоздились в углу сиденья, тихо спала.
Де Уэльва долго ласкал взглядом загорелые плечи, полуобнаженную грудь, безмятежно дремавшую в истрепанном корсете, длинные ноги, скрытые просторной крестьянской юбкой, и размышлял:
«…Ведь она так много стала для меня значить. Иногда кажется, что я просто не смогу без нее… Но какого черта я морочу ей голову и рву сердце себе? У нас всё равно ничего не выйдет. Есть во мне то, что всем приносит лишь горечь. А главное… − он вдруг ощутил колкое дуновение прощания, словно им тотчас приходилось расставаться навсегда и минута последних слов наступила, − у меня нет будущего, которое я мог бы разделить с нею. Мадрид не поймет мой шаг, а вне двора… моя жизнь − дым. Я дол-жен буду сказать ей об этом! Нет, не сейчас… я не в силах… но позже… Позже, непременно, чтоб знала! После нашего путешествия мы простимся. И пусть она выкинет меня, старого грешника, из головы, так же, как и я вырву ее из своего сердца. Мы не должны причинять душе боль! Это слишком жестоко».
Брезгливое чувство к своему расчету бритвой кромсало Диего. Циничные рассуждения солью сыпались на открытую рану сердца. «Дьявол! Но почему, почему так устроен чертов мир?!» Он вспомнил, как зачарованно слушал ее голос, вспомнил и влажный изумруд глаз, и то, как был сказочно счаст-лив, когда она первый раз улыбнулась ему у той липкой, засиженной мухами винной стойки… Вспомнил и ее танец, грация которого его сразила наповал… Вспомнил и высоту блаженства, когда находился наедине с ее ночью кудрей и зелеными звездами глаз… Вспомнил и застонал, сдавливая виски. Злой, неотвратимый, как тень, рок витал над его судьбою.
Диего судорожно боялся позора чести, панически страшился потерять Терезу и не допускал мысли о невозвращении в Мадрид… Ему вдруг неудержимо захотелось закричать, как человеку под обрушивающейся гильотиной.
Глава 10
− Дон, он опять на хвосте! − В оконце заглянуло прокопченное солнцем лицо Мигеля: − Уже третий день пасет, гад!
− Тс-с-с! − Диего кивнул на спящую, сунул за пояс пару пистолетов и, не потревожив Терезу, на ходу покинул карету.
− Это мне начинает действовать на нервы! − Мигель поравнялся с майором, который вскочил в седло своего иноходца. − Ненавижу, когда кто-то болтается, как репей за спиной, и что-то вынюхивает. Почему бы этой сволочи не подъехать поближе и не перемолвиться, скажем, о здоровье моей кобылы? Не по нутру мне такая похлебка, дон! −Закинув ногу за луку высокого, окованного серебром седла, Мигель «раздувал ноздри». Обрубок его петушиного пера воинственно топорщился на шляпе под стать хозяину.
Но де Уэльва будто не слышал. Напряженный взгляд темных соколиных глаз скользил по уступам скал, цепляя каждую мелочь.
Местность была изрезана мрачными каньонами Сьерра-Невады, ревущими порогами и скалистыми хребтами. Большинство звериных троп, сбегающих со склонов, были завалены гигантскими валунами и буреломом, поросшими мхами и диким плющом. Карабкание по таким каменистым осыпям сулило одни увечья, а о проезде экипажа не могло быть и речи. Им постоянно приходилось остерегаться индейцев, но теперь майор всё больше думал о тех дикарях, которые таскают одежду и сапоги, купленные в лавке. Опыт и интуиция солдата подсказывали ему тревогу.
Тем временем, как назло, начинал надвигаться час длинных теней − беспокойное вечернее время. Над головами ведьмами бесшумно кружились летучие мыши.
− Дон, я убью его! − жесткое лицо Мигеля говорило само за себя.
Майор отечески улыбнулся:
− Не обижайся, но он слишком умен для тебя. Не стоит унывать, как говорят у нас в Андалузии: «Если дела плохи, не торопись браться за оружие: они могут стать еще хуже».
В следующий момент глаза андалузца превратились в черный лед. На изборожденном глубокими складками загорелом лице проступило что-то ястребиное.
Мигель знал каждый оттенок голоса, каждый жест своего господина и понял, что самолюбие майора задето, и крепко.
− У нас государственной важности дело, Мигель, и мне не до личных вендетт! Черт! Только этой головной боли еще не хватало…
Слуга растерянно покачал головой:
− Это не вы, дон… Не вы… Диего де Уэльва, и отказывается от боя? Да я не узнаю вас, сеньор!
− Так узнай! − майор щелкнул его снятой перчаткой по губам.