Уже сквозь дрему он вяло поперчил запись белым песком для просушки, прикрывая рот алым обшлагом кафтана, тягуче зевнул и… Перо захлебнулось в чернилах, выпало, оголяя пальцы. Капитан, уронив голову на журнал, спал, убаюканный приглушенной палубной беготней вахтенных, хлопаньем парусины и скрипом снастей; за бортом слышался бесконечный хлюп и журчание воды.
Усилившаяся качка «Северного Орла» Андрея Сергеевича занимала не более, чем возня крыс в сыром трюме. Мочалясь туда-сюда на прикрученной койке, бухаясь коленями и локтями о переборку, он сна себе не сбивал. Это было делом привычным и даже желанным, как детская страсть к качелям, тем паче, что на фрегате, не в пример промысловому корыту, в закоулках меж палубами свирепые сквозняки не гуляли.
Вот и теперь, уткнувшись в пропахший табаком рукав, сидючи за столом, капитан, казалось, не ощущал продольный размах фрегата, отдавшись тревожному сну, и лишь память, спотыкаясь и падая, еще цеплялась за страницы судового журнала…
«…умеренно свежий ветер с западной стороны мирволил нам до самой полуночи на третье апреля, но после поворотил к югу, и хотя был совершенно попутный, однако ж дул с такою ужасною силищей, что, взяв на «гитовы» чуть не все паруса и облегчив мачты, спустив сколь возможно верхнее вооружение на низ, шли мы прямо по ветру с превеликою опасностию, ожидая всякую минуту, что иль вал ударит в корму, либо от недогляду рулевых тяжелый шлюп бросится к ветру и разломает все вещи на палубе. В дрейфе же оставаться мы не желали, жаль было терять попутного ветру и драгоценного для Отечества времени, а посему, памятуя и принимая все возможные осторожности, шли с величайшей скоростью… Лишь днем позже смягчившийся ветродуй и волнение избавили нас от крепкого страху…
…Вторые сутки плывем наудачу в гиблом тумане, не зная куда. Компас барахлит, крутится бесом, ровно им управляет перст Сатаны.
…Благословим Христа Спасителя и ставим свечи Николе Чудотворцу: ветер утих, туман отступил неприметным образом. Ночь на тридцатое число была прекраснейшая, коей мы давно не чаяли лицезреть: на небе не было ни единого облака, луна и полчища звезд сияли в полном параде и блеске. Умеренный ветер от норд-вест дул до самого рассвета…
…Снова небо, что мокрый лоскут… Счастье: водки и черного рому на борт взято множество. Матросская норма хоронит от смуты… Избави Бог!
…Ужасное известие: поднятая на борт скотина пала от неизвестного мора… матросы ропщут меж собой, что сие чей-то умысел, щурят глаз на нелюдимого Шульца… и шепчутся, дескать, не обошлось тут без колдовства…»
Андрей замычал во сне, мучительно разлепил веки: фрегат дюже шибало волной. По ковру наперегонки перекатывались кружки, гусиные перья и еще какая-то мелочь. Расставив ноги и придерживаясь одной рукой за кудрявый багет переборки, он захлопнул журнал, стянул сапоги и плюхнулся на кровать.
Глава 2
− Вашескобродие! Андрей Сергеевич, извольте вставать, голубь! Штормит! − Палыч наступчиво лихорадил плечо капитана. Пустое. Барин − из пушки пали − спал как убитый.
Однако денщик «взад-пятки» не пускался. Знал, что, если спасует в этом рвении, попятится раком, шишек ему «апосля» не сосчитать. Оттого и насел на его благородие, аки татарин на Козельск.
− Пшел вон, ирод! − зло буркнуло из-под одеяла.
− Никак невозможно-с, вашескобродь.
− Да сдох я… − страдальчески простонал Преображенский. − Сгинь!
Он собирался уже лягнуть пяткой слугу да занырнуть под подушку поглубже, но Палыч, знавший назубок повадки барина, сам боднул его в бок кулаком и гаркнул в ухо:
− Тонем!!!
− Сдурел, что ли? Ребра сломаешь! − Андрей, жмуря заспанные глаза, улыбался мятым, еще не вполне проснувшимся лицом. − У тебя же кулак, что копыто.
Старик промолчал, каменея скулами и морщась от подкатывающей тошноты, утер сверкающие морской пылью усищи.
− Да ты никак дрейфишь, Палыч? − капитан влез во второй ботфорт и, балансируя почище канатоходца, затянул туже хвост волос бантом.
− Не без того, вашбродь, ишь как валяет-то, Иисусе Христе, фрегат аки бочка трещит… подвахтенные Евангелие с батюшкой Аристархом чтут, ровно к смерти готовятся.
− Верно, Палыч, не боится только дурак, ему всё едино: что киселем на печи захлебнуться, что солью морскою. Подай-ка плащ. На вахте из офицеров кто? Каширин?
− Никак нет, вашбродь. Господин Гергалов и Мотька-бугай ему в помощь. После полуночи страсть как раскачало. Окиян ревет демоном, его благородие Ляксандр Васильевич распорядились фок67 к чертовой матери… Сказывали, будто шквал валит, и велели-с за вами бежать. Извольте дождевичок накинуть! − старик, встряхнувшись, что селезень от воды, набросил на плечи Андрея Сергеевича парусиновую хламиду.
И то верно, судно швыряло на волнах, словно ореховую скорлупу.
Андрей сыграл желваками, слушая раздирающее душу «оханье» корабля и вой в снастях, но, глядя на боязливо притихшего денщика, с напускной небрежностью молвил:
− Шквал, говоришь? Брось, брат, не такого черта оседлывали. Пошли.
* * *
Оказавшись за дверями каюты, Палыч, получив от капитана наказ «придозорить за дамами», сквозанул в трюмный проход, где, шипя, перекатывалась вода. «Раззявы, мать вашу… опомнились люки задраивать!» − хлюпая по щиколотку в черной воде, матькался Палыч.
На закрытой палубе крепко припахивало квашеным запахом матросского жилья. Законопаченные люки не допускали и глотка свежего воздуха.
Приседая и выгибаясь соответственно качке, Палыч прошарашился мимо дудевшего молитву отца Аристарха. Мелко осеняясь крестом, денщик еще поспевал на ходу кивнуть морскому брату, одернуть кожан и потуже спроворить раздувшийся парусом вокруг горла засаленный шарф: «Как-никак, на свидание к дамам иду… Чтоб им провалиться, плаксивым юбкам!»
Его цепкие, привыкшие к качке ноги точно прикипали к палубной доске. Матросы с бледными лицами, кто лежа, кто сидя, теснились вокруг батюшки. Необычно примолкшие в эти часы, они изо всех сил вторили забытым словам молитвы, словно те были крыльями, способными донести их до желанного берега. Тут же вповалку лежали «укатанные», − плоть их надрывно сотрясали спазмы, дрожащие пальцы сжимали живот или кожаное ведро.
Палуба вылетала из-под сапог, и требовалось особливое умение ловить момент, чтобы передвигаться. Насилу Палыч доакробатил до кают-компании.
Без стука, без оговора сунул башку за дверь. «Тьфу, пропасть! Как знал!» − хватаясь за переборку, сплюнул тошноту.
Кают-компания, обыкновенно живая речами и хохотом, чаем и коньяком, анекдотами и пением под гитару господ офицеров, нынче была одинешенька. «Все наверх взлетели, соколики!» Он глянул еще раз на корабельные фонари, которые бешено раскачивались над обеденным столом, на принайтовленную68 мебель, и бухнул дверью:
− Эх ты, ворона, нашел, где мамзелей искать!
* * *
Мисс Стоун напряглась лицом, вздрогнув от нежданного стука.
− Не извольте пужаться, барышни, это всего лишь я, − казак подавился за дверью лающим кашлем. − Его скобродие-с капитан велели спроведать вас… узнать, не надо ли чо подсобить?
Джессика − сама не своя от недельной болтанки − бросила взгляд на притихшую служанку: Линда, без ног и памяти, плющила волглую подушку бледной щекой. Разметавшиеся волосы скрывали ее лицо, рыжей соломой падая двумя прядями в рядом стоящее ведро.
Секунду госпожа колебалась: «Открыть − не открыть» −бойкий, вездесущий денщик капитана раздражал ее и пугал моржовыми усами. Однако вопреки всей силе неприязни и волнению, она всё же поднялась с потемневшей от пота простыни и, балансируя руками, направилась к двери. Темень и духота, пугливое пламя подсвечника и доносившийся гул ревущего ветрогона сыграли в пользу Палыча.
Щелкнул запор, пропустив в каюту вестового капитана, а вместе с ним холод, сырость и запах дешевого табака.
− На бережку-то, небось, спроворнее каблучками стучать? Ась? − внимательно осматривая заколоченный «пробкой» иллюминатор, закинул он, как сеть, вопрос и, не дожидаясь поклевки, сам же и прогудел. − То-то, что краше… На землице оно завсегда вольготней… Вы уж извините меня, ангелонравная, но по-вашему, по-заморски, я лякать не мастак… Да вам, я смекаю, то не в обиду… − потертый кожан захрустел на складках. Палыч улыбнулся глазами измученной иностранке и, затирая вновь вылезший из-за ворота непослушный шарф, плеснул со вниманием:
− Уже ушатала погодушка вас? Глядите, ежли изволите, так я мигом чайку схлопочу искушать?..
Джессика, тупо глядя на жужжащего денщика, на спящую Линду, длинный подол платья которой задрался чуть не до плеч, оголив кружева подъюбника, при слове «чай» болезненно дернула губами и красноречиво перевела взгляд на висевшее у ее кровати на сыромятной лямке ведро.
Палыч виновато слохматил брови, почуяв, что его предложение нашли возмутительным, и хотел было ретироваться, как очередной дюжий размах фрегата бросил его лбом о противную переборку.
Линда застонала под тяжестью свалившегося на нее казака, но глаз не рассветила. Палыч испуганно обнимал ее оголенные колени и бормотал извинения вперемежку с бранным словцом. Вежливо прикрыв одеялом наготу, он почесал зашибленный лоб и, пряча глаза от мисс Стоун, авторитетно ляпнул:
− Однако, чинно валяет.
И не без опаски прибавил:
− Может, пять капель жженки иль водочки? Оченно легчит в таком деле…
И хотя, по совести сказать, Джессике ни на что смотреть не хотелось, она была искренне признательна заботам старика, и, право, не смогла отказаться, понимая, что крепко огорчит Палыча, которому так не терпелось поднять градус ее настроения, да и самому намочить усы.
− Только чуть-чуть, − она вымученно улыбнулась.
Казак уже в усердстве сопел над поясной фляжкой, тщательно отмеряя в латунную крышку по его соображению «бабью пайку».
Ей отчего-то стало забавно от мысли, что здесь, в темной каюте, немногим большей ферм