Замок был не заперт, узкая, в мизинец, щель была отчетливо видна. Чьи-то глаза таращились на нее, не отрываясь. Бог знает, что ожидала она там узреть… В другой раз ей, возможно, и стало бы забавно от своей мнительности и фантазий, но, увы, не сейчас.
Линда готова была завизжать, когда ручка вдруг ожила, точно с оглядкой поднялась и медленно опустилась на место, глухо щелкнув замком. Горло сдавил спазм. Она сжалась, пытаясь заглушить душевную боль. Сердце билось так громко, что стук его, казалось, был слышен всему кораблю.
* * *
Бодряще похлопывая парусами, фрегат «ловил ветер», продолжая вершить путь. Отштормовавшийся «Северный Орел» щеголял чистотой под спелым солнцем, зависшим в головокружительном ультрамарине. Люки все были настежь, и нижняя палуба задышала свежестью.
Джессика улыбалась: океан, еще недавно вселявший панический ужас, нынче нежил и баловал покоем, лениво играя изумрудно-серебряной зыбью. Его манящая бездонная синева едва уловимо, что колыбель, покачивала корабль. На шканцах92 толпились вахтенные, делали замечания в адрес игривых дельфинов, сопровождающих судно, и тайком, а кто и в наглую, разглядывали задумчивую леди.
− Эка статная дивчина, все при ей… верно, Саныч? Даже в обиду, что басурманка…
− А то бы ты, глупеня, хрюкнул от счастья и подгреб к ней с кормы, − матросы загоготали.
− Ты хоть и знатный марсовый, Соболев, а какой-то того… Без малейшего понятию… С медведем не борись, с купцом не судись, не по наш клюв горошина…
− Да не о том я, лясники! − Соболев дернул обиженно носом, похожим на валенок, и почесал раннюю, не по годам, плешь.
− Знамо, не о том… Тебе хоть ссы в глаза, всё Божья роса, Юрь Александрыч. Философишь, брат… гляди, дофордыбачишь…
− А по мне, барбосики, к беде она у нас… Баба − она завсегда к беде… тем паче, ежли на корабле.
Все примолкли, пужливо покосившись на незаметно подошедшего боцмана Кучменева.
− Сплюнь, − раздался среди вахтенных шепот.
Гнетущую тишину разбавили склянки93, оповещая о смене вахты.
− Айда, братцы, отмотыжились! − невозмутимый Соболев хрустнул ногтем по густому усу. − Шилов хвастал, нынче знатный гуляш сварганил… Господа Даньку за добавкой дважды гоняли…
* * *
Джессика, так и не дождавшись, когда Линда соизволит открыть глаза, отказавшись от обеда, вышла глотнуть свежего воздуха и побыть наедине со своими, увы, невеселыми мыслями. А поразмыслить было над чем.
«Кто я, что я?.. Уставшая от невзгод и вконец запутавшаяся в паутине вранья жертва… Дочь знатного лорда, превратившаяся в альковную куклу интриг и заговоров, летучая мышь… Ах, леди Филлмор, в какую бездну вы сорвались… Теперь этот склеп под парусами… Какие черные ветры уносят меня? Куда?»
Она вздрогнула, вспомнив недвусмысленную улыбку барона, его пальцы с крупными розовыми ногтями и зловеще сказанное: «…вам не скрыться от нас. Помните, моя дорогая, не станет меня − взойдут другие имена, коим поручено будет контролировать каждый ваш шаг, каждое дыхание… Мы заставим вас сыграть роль сыра в нашей мышеловке. Иначе лорд Филлмор…»
Аманда закрыла глаза, крепче сцепила пальцы на поручне. Пульс острыми молоточками застучал в висках: «Боже, отец!..»
Думы о сложившемся положении стерли последние краски с лица, расцветив шею алыми пятнами лихорадочного румянца. На какой-то миг ей вдруг послышались в плеске воды, хлопанье парусов и криках матросов голос Пэрисона и больной стон отца. Полнейший вздор, право, причуды воображения. Тем не менее, корабль для нее оставался враждебным, наполненным пугающими тенями…
Она подставила лицо солнцу, − на сердце стало отчасти спокойнее. Как это ни по-детски, но леди Филлмор боялась сумрака каюты, вязких ночей с хлюпом волны и подолгу страдала бессонницей.
Рыжая Линда тоже боялась ночей, усердно листала страницы Писания. Но вопреки всем своим страхам и к досаде госпожи вскоре начинала сладко сопеть, выводя корнуэльским носом завидные трели. А госпожа, чтобы взять себя в руки, истово молилась, целуя подаренный золотой крест, и мысли ее в эти часы были не только о Боге.
«Любимый…» − глаза леди Филлмор наполнились злыми слезами: Фатум был столь несправедлив. «Ты мое волшебство… кое любого мужчину делает счастливым. Нужно только знать, где искать его». − Аманда вновь опустила тяжелые от слез ресницы, прислушиваясь к голосу воспоминаний и ветра. Легкий и нежный, он ровнял складки голубого платья, шаловливо прижимал прохладный шелк к стройным бедрам, точно ладони Алексея, и шептал голосом князя: «Ты всегда будешь в сердце…»
Она поражалась, как врезались в память его глаза с золотистыми блёстками, что искры слюды на сырой гальке; длинные пальцы с пригревшейся в них иллинойской трубкой и губы, таившие еле заметный намек на насмешку. Последняя фраза, сказанная по-русски, тепло и емко: «До встречи». Прощальный поклон и затихающие шаги… Блестящий мундир, рука на эфесе кортика… Человек, для которого доблесть и честь не расхожая маска, а жизнь…
− Или смерть… − сказала она в сотый раз, мысленно провожая присыпанную снегом карету князя.
Дельфины, устав резвиться, последний раз показали свои глянцевые спины. Взгляд леди Филлмор терял в неровном ритме волну за волной: очередная, прозрачная и свежая, магически притягивала, а предыдущая не отпускала.
Хриплый крик седого альбатроса заставил ее оторваться от дум. Проводив взглядом птицу, она посмотрела во-круг, невольно испытывая восхищение, созерцая ужасающее безбрежие и величие океана.
Воздух был до того пронзительно свеж, что казался зеленым.
Глава 7
Гергалов, отлежав бока после треклятой вахты, основательно подкрепившись прямо в постели и ободрив себя тремя рюмками гасконского коньяку, в лучшем духе поднялся на квартердек94. Приметив Джессику, прелести которой с порога их путешествия не давали ему покоя, он замер в густой тени бульварка95 и долго смаковал эту картину. За все время плавания у Александра Васильевича, так уж случилось, возможностей «подойти борт в борт» к желанной американке было что кот наплакал.
На все приглашения офицеров в кают-компанию она отвечала целомудренным отказом, на верхнюю палубу если и «казала нос», то, как назло, точь-в-точь, когда ему выпадало стоять на вахте, а главное, его точил червь сомнения: какая степень близости и знакомства лежит между ней и капитаном. Преображенского он искренне полюбил: капитан стоил переданного ему корабля.
И теперь, снедаемый страстью с одной стороны, и предупреждениями друга Захарова с другой, Сашенька горел «ясным пламенем».
«Боже! Как я желаю ее! Женушка в Москве? Тьфу на нее». Он по обыкновению забыл ее, заштрихованную страстью и расстоянием…
Гергалов глубже вздохнул, проклиная свою вожделенческую щекотку: «Без жены хорошо, а без женщин худо!» Сквозь теплые голубые краски дня на фоне длинноствольных мачт и ражей матросни Джессика виделась ему изумительно хрупким, неземным цветком. Сколько раз бессонными ночами и в минуты, когда весь корабль замирал, слушая его золотой голос, он представлял, как возьмет наконец-то ее руки в свои; как она робко приклонит голову на его грудь, пахнущая духами и туманами тайн… А сколько раз, бражничая в каюте с Кашириным иль самим Андреем Сергеевичем, он в дыму табака и хмельных паров мысленно раздевал ее, лобзая трепещущее роскошное тело…
Да, Сашенька Гергалов чертовски стойко, однако медленно погибал под сим грузом, так как Фатум с самого начала воздвиг «китайскую стену» между его грезами и реальностью. Так, по большому счету, конкретно и жестко ему еще не приходилось выбирать между сердечным порывом к даме и верностью другу. И сейчас, как никогда, вспыхнула одна из неписаных заповедей корабельного братства: «Наивысшая мораль для моряка − верность в дружбе, тягчайший грех − предательство оной!»
С трудом держа себя в руках, он взглядом охотника продолжал высматривать ничего не подозревавшую «дичь».
«Да уж, Господь наделил ее щедро, даже с избытком…»
Густая волна волос, высокие скулы с бледным румянцем, грудь, не без труда втиснутая в строгий лиф платья, безупречные живот и талия, переходящая в лиру, а та − в чудные ножки! Всё это было надежно сокрыто, но уверенно снято, разуто его мысленным взором и по достоинству оценено.
Александр, с головой ушедший в переживания, чувствовал себя парусом разбитого пакетбота96, тонущего в бурной волне, когда углядел, что американка собралась покинуть палубу. «Черт!»
− Мисс Стоун! Наше нижайшее вам! Какое, право, редкое удовольствие лицезреть вас! Бьюсь об заклад, сегодня такой денек благодаря вам!
Она улыбнулась, обжегшись на неприятной мысли, что вынуждена чутко откликаться на «мисс Стоун».
Некоторое замешательство в поведении леди Гергалов отнес на свой победный счет и, откровенно глядя в синие глаза, расцвел от восторга, отметив сразу, что растерянность придает ей прелесть вспугнутой лани.
Аманду просквозило щекотливое чувство досады: «Он явно догадывается о моем состоянии, и это его забавляет».
− Простите, − она набросила на плечи кремовую накидку, прикрывая декольте. − Но вы так откровенно разглядываете меня, точно я лошадь, выставленная на продажу.
− Боже упаси! − в голове у Сашеньки пролетела конница. − Зачем вы так?.. − он галантно коснулся губами протянутой руки. − На вас просто приятно смотреть.
− Благодарю, − Джессика, как бы против воли, сделала запоздалый книксен97. − У вас смелый, но приятный подход…
Она хотела было сказать «сэр», но он заботливо вклинил:
− Зовите меня просто − Александрит. Угу? И прошу считать своим другом.
Джессика улыбнулась уже не столь скованно импозантному лейтенанту: