− Уверена, Александрит, − она по слогам произнесла непривычное имя, − женщины добиваются вас?
− Да-с, но недостаточно. Вы, похоже, видите во мне человека, коий лишь в погоне за наслаждением и… Этакий морской Казанова?
− Пожалуй, это слишком. Надеюсь, вы более образцовый офицер и джентльмен?
Он, едва сдерживаясь от смеха, вежливо коснулся ее, почтительно склонив голову.
Джессика оценила дружеский жест; похоже, он был растроган ее скрытым волнением и отчаянным желанием не уронить свою женскую честь. Что ж, здесь, на корабле, среди большого скопища мужчин, честь была, пожалуй, ее единственным достоянием.
− Сожалею, но мне пора, сэр. Приятно было скоротать время. − Девушка решительно сложила веер.
− Ради Бога, погодите! − он поймал ее руку, в глазах − мольба.
«Нет, я не ошиблась… Только набитая дура может связать свою жизнь с таким селадоном98», − заключила она, но, глянув на Гергалова, едва не выдала себя; в чайно-карих глазах читалось: «Сей дурой можешь быть ты».
Несмотря на все старания сдержаться, не уступать эмоциям англичанка ощутила, как предательская краска залила лицо и шею. Надо было что-то сказать, и чем быстрее, тем лучше.
− А вы чудесно, просто потрясающе поете. В вашем голосе все: широта России, снега и дороги.
− Премного польщен, мисс! Но будет об этом… Мелочи… Умоляю, приходите нынче же в кают-компанию на ужин, я буду стараться исключительно для вас… Музыка что любовь, ее надо пить: дамы глотками, господа залпом. Знаете ли, − он влажно сверкнул очами. − Красивую даму, как вы… Верьте, безумно хочется напоить музыкой и вином, а с дурнушкой… впору и самому, пардон, надраться.
− Это комплимент, сэр? − спросила она и спохватилась, что откровенна в вопросах, хуже кухарки.
− Как вам угодно, голубушка, − он вновь поцеловал ее руку, задержав в ладони боле, чем следовало.
Джессика внутренне напряглась. Эту тактику она щелкала как орех: «Вам холодно? Прижмитесь ко мне. Вам жарко? Ах, Боже, к черту условности − разденьтесь…»
− Мисс Стоун, − сердце ее часто забилось − вкрадчивый голос Гергалова звучал совсем рядом и волнующе хорошо. − Когда вы забываете напускать на себя строгость, вы просто чудо.
Сильные пальцы внезапно схватили ее за плечи и властно прижали. На миг она потеряла дар речи, ощутив вкус его страстных губ.
От чужих глаз их скрывали вытащенные на просушку из трюмов ящики и короба с провиантом. Но молодая женщина, запутавшаяся в чувствах, прекрасно сознавала, что означает сей стартовый поцелуй…
Если она не прочь покрутить с помощником капитана, то неужели откажется закрутить роман с ним самим?
Взволнованная, вся − клубок негодования, она вырвалась из объятий, оцарапав Гергалову шею. Сашенька, теряя голову, готов был пасть на колени, но она лишь брезгливо одернула сбившуюся накидку. Лейтенант покачал головой: ее достоинства были столь притягивающими, что против воли вызывали восхищение. «Чертовка, не характер, а порох с перцем! Да, Шурочка, похоже, вы влипли, и крупно…»
− Господи, мисс Стоун! − на него было больно смотреть: красивое лицо искажала мука. − Вы… Вы не хотите мне ничего сказать?
− Нет. Тем более, что нам больше не о чем говорить. −Она нервно затянула атласный бант шляпки, однако не удержалась. − Если не можете подобрать ключ к даме −советую искать даму к своему ключу.
Подхватив юбки, Джессика решительно простучала каблучками по трапу. «Вот и дождалась! Боже, старая песня! Они все одинаковы, как ножи на столе! А вообще-то он мил. Мундир с иголочки. Портной у него «с руками», хотя и не гений, конечно».
Глава 8
Преображенский, бодрый и свежий, как утро, закончил свою работу с пером. Еще раз пробежал взглядом по сделанной записи: «…землю ожидаем узреть со дня на день… Птиц теперь наблюдаем великое множество… Ход «Орла» временами затабанивают подводные леса водорослей: синие, красные, желтые. Один из матросов вызвался попробовать их на вкус: сказывает, противно и горько. По ночам подвахтенному разрешено с факелами в руках гарпунить привлеченных пылающей паклей глубоководных рыб. Видим много акул, некоторые, что собаки за хозяином, следуют за фрегатом долгие часы, так, что матросы дают им веселые прозвища…» Андрей хлопнул толстой коркой судового журнала, щелкнул застежкой и положил его в шкап. До ужина еще оставался час, и он, пользуясь свободной минуткой, взялся полистать томик Карамзина. Но строчки растворялись, пред мысленным взором проступали нежные черты загадочной пассажирки. Изящная, точно стеклянный сосуд с прозрачным липовым медом, мисс Стоун пленяла его золотом волос и каким-то грустным, осенним взглядом. Ее образ напоминал предрассветную даль, колокольный перезвон, плеск голубиных стай, завораживающую тишину невиданных прежде лугов и парков.
Андрей вздохнул, отложил тисненный серебром сборник и раскурил любезную трубку. В груди расплескалась детская радость, и он вдруг остро, как это бывает весной, ощутил густой аромат рвущихся к солнцу почек и волнующий запах талого снега. Он покрутился на койке, точно не одеяло с матрасом под ним, а угли. Плеснул в кружку еще не остывшего кипятку, который «принес в клюве» Палыч. Чай был душист, но не сладок. Однако капитан не заметил этого. Раздумье зеленых глаз тонуло в коньячном цвете чая, тщетно силясь пересчитать чаинки, вяло кочующие по широкому дну.
Он колебался. Жизнь уже трижды ослепляла его, и всякий раз Андрей давал себя одурачить, уверяя друзей и домашних, что именно «эта» готова делить радость и боль! Увы… Амур ломал крылья, даже не сумев их толком расправить. И тогда, устав при штабе ногти покрывать лаком, Преображенский, отправляясь служить на край земли, дал зарок, что черта лысого позволит себе еще хоть раз морочить голову из-за юбки.
Он не выносил их нб дух, особенно тех, которые преследовали его. Они либо ликовали от того, что играли офицерским плюмажем99 его треуголки, либо старались оскорбить, говоря за глаза всякие гадости, глупо, по-бабьи, надеясь таким путем привлечь внимание капитана. Уж чего-чего, а подобного добра у Андрея хватало, как у хорошего охотника трофеев. Были «ягодки» и в Охотске: румяные, сладкие, звонкие… И он, конечно, делил с ними время, да только любовью там и не пахло. Так, баловство. «Давайте не будем, любезная, опускаться до «кабатчины», − обычно говаривал он поутру, глядя в возмущенные глаза. − Я, знаете ли, сих сцен не люблю. Нынче, когда минула ночь, мы не связаны друг с другом ничем, кроме воспоминаний… Надеюсь, сударыня, мы можем хотя бы оставаться учтивыми… Честь имею». И он уходил физически облегченный, но на душе, черт возьми, скребли кошки. Преображенский ощущал себя комком грязи, живущим неправильно, без узды… Однако проходило время и он резонил себя: «Хватит с меня и перины! А для сердца − цель имеется, к оной иду уж не на словах, а под российским штандартом!»
В капитаны войдя и по морям походив немало, опечалился Андрей Сергеевич, несносно было верить, до слез обидно, будто земля уже вся ведома из конца в конец! Тайны просила душа, загадок и дерзких свершений во благо Державы.
Но теперь решительно всё стало с ног на голову: и он, огрубевший, как все моряки, видевший кровь и страдания, что дубят душу и притупляют сердце, испытывал странный прилив чувственности. Ему не давали покоя благородная грация, улыбка при встрече и тонкий аромат духов мисс Стоун. Он мысленно распускал ее волосы, и, запустив в них, как в струи, персты, погружал и лицо, горящее жаром томлений и страсти.
Забыв про остывший чай, Преображенский предался воспоминаниям, перебирая в памяти бусины их столкновений.
А начиналось всё так. Проводив мадемуазель до каюты, вручая ключи, он шутливо сказал:
− Вот ваша обитель, мисс. За сей дверью есть всё необходимое для путешествия, пожалуй, кроме ванны и вашего крепкого желудка.
Он ожидал обычных кривых губ, иль зажатого носа, иль откровенно брезгливого: «И в этой собачьей конуре вы предлагаете даме пересекать океан? Да здесь, простите, аромат − почище свинарника и места для кошки, и то без хвоста!»
Однако мисс Стоун жала не показала. Напротив, наградила улыбкой и мягко молвила:
− Благодарю, сэр. Не возражаете, если служанка сейчас же внесет вещи и займется устройством каюты?
Капитан приподнял брови, глядя американке вслед: «Ну и штучка! А поглядеть, так принцесса на горошине…»
Поднимаясь на мостик, он подавился кашлем, представив, во что превратят эти ручки каюту военного корабля: атласные занавески, кисейные оборки на столике и прочая легкомысленная мишура − срам, да и только!
Прошла неделя-другая, и досада волна за волной уступила место невольному уважению.
«Бог знает что! Эта мисс Стоун − стойкий оловянный солдатик. Ни стонов, ни писка, ни просьб… Хм, да я просто горжусь ею! Такой пассажир не в обузу. Ради Христа, пусть щебечет с прислугой, лишь бы под ногами не путалась у матросов и не пыталась использовать свои женские чары, чтобы вскружить кому-нибудь голову. А эта может!..»
В кильватере отжурчала еще неделя: корпения над картой, борьба с парусами, словом, обычные морские будни, но вот закавыка − он потерял покой. Американки по-преж-нему было не видно, не слышно, но ее волнующее присутствие ощущалось!
И вот однажды после дождливой вахты, когда Палыч стягивал с него сапоги, Андрея Сергеевича вдруг осенило, что он, если память не врет, впервые встретил даму, которая не замечала его.
«Иногда женщина уклоняется от «швартовки» с мужчиной не оттого, сударь, что он не по нраву ей, а потому как страшится не приглянуться ему, − вразумлял в одном из откровений Захаров. − Случается и наоборот: до свадьбы, пардон, баба хочет, чтобы мужик не сводил с нее глаз, а после уж только уши развешивал. А вообще замечу, Андрей Сергеевич, коли разговор зашел: их и нашу породу раскусить нетрудно: мы жаждем стать первыми в жизни женщины, ну-с, а они, как водится, последними в жизни мужчины…» Дмитрий Данилович грозно сопел над блюдцем с чаем, коий он, так сказать, «для толку» заправлял коньяком, а потом вежливо обидел вопросом: