121 и фока-реей122 в океан… Ежли б не вы, ваш-бродь, черт знат, догреб бы прикладом до берегу…»
Размышляя об этом, Преображенский темнел душой… Мрачная тень Гелля Коллинза застилала горизонт. И Андрей, как и тогда в корчме Карманова, ощутил себя гладиатором, идущим навстречу Фатуму. «Ужели всё наново; опять страх, опять сомнения, жить или быть убитым? Нет, только не это! К черту батальные лавры, к черту смертоносное рычанье мортир! Мне вверены судьбы двухсот человек, фрегат и пакет Государя…»
Он вновь закурил трубку, но, затянувшись, замер, прислушиваясь к ночным скрипам рангоута. Знакомый холод лизнул грудь. Андрей чертыхнулся, отложил потухшую трубку. Откуда-то издалека будто донесся свист ветра и усталое хлопанье сильных крыльев. Беспокойнее забилось серд-це, и капитан пожалел, что подле нет денщика.
Какое-то время взгляд был отсутствующим и напряженным. Рядом в трех саженях молчал прячущийся в душной комнате шкап, где хранились милые сердцу книги, судовой журнал, шкатулка с письмом отца и прочая сокровенная мелочь. Капитан тяжело сглотнул от пронзительно колкой, вызывающей дрожь мысли: он не один. Преображенский сидел неподвижно, сжав пальцы, и ждал, ждал мучительно, покуда уймется сердце. Слух ловил тихие шорохи, вплетающиеся в обычное поскрипывание корабля, а воображение оживляло давным-давно рассказанные няней, а позже Палычем легенды и были о ведьмах и колдунах… «Господи Боже! Какое ребячество!» Он повернул голову, размял шею… и внезапно возник странный звук, совсем рядом, за спиной. Звук, который напоминал костистое похрустывание о рассохшиеся доски. «Что это?» − услышал он собственный шепот, не смея обернуться. Холодная стежка пота скатилась по спине меж лопаток. Он медленно повернулся и… В следующий миг увидел ее, безглазую и огромную, с прижатыми крыльями, сидящую у него в ногах на самом краю спинки кровати. Вне себя от ужаса, Андрей кое-как вздул свечу: черная птица по-прежнему восседала на том же месте, с огромным клювом, с побелевшим от старости пухом под крыльями и возле костистых жилистых лап. Такую породу он прежде не видел: ни ворон, ни коршун, ни галка, ни грач… Птица магически молчала, таращась на него запекшимися дырами глаз.
Преображенский потерял дар речи, глядя на эту чертовщину. Пернатая тварь продолжала оставаться на месте, но левая глазница, гипнотизирующая капитана, вдруг сузилась и стала затягиваться кровистой пленкой. Клюв широко раскрылся, щелкнул, снова открылся, но вместо птичьего крика изрыгнул хриплый смех, который начал расти, пока не превратился в стенающий рев.
− Дьявол! − заорал Андрей и в отчаянии бросился к пистолету. Но крылья затрещали, точно рвущийся невод, и он услыхал лишь удаляющийся хохот.
Теряя рассудок, Преображенский рухнул на кровать, потревоженные доски скверно заскрипели, а воздух − он мог поклясться − еще некое время курился, будто табачный дым.
Проглатывая застрявший в горле страх, капитан подавился молитвой: «Господи! Господи!»
Теперь живыми глазами на него смотрел с портрета отец Черкасова.
От неожиданности Андрей не знал, что предпринять, и машинально нагнулся, шаря по полу в поисках снятых ботфорт, не без надежды, что когда вновь взглянет на холст, то увидит привычную картину. Но… Лицо родителя его тезки не только не приняло прежнего вида, но как будто выдвинулось на треть из плоскости, став похожим на барельеф.
В хилом свете свечи Преображенский в сотый раз рассматривал портрет: благородные, отчасти нервные черты, прямой нос, мужественная полоса бровей, кавалерийские усы и лоснящийся, с голубой дымкой, точно от тщательного недавнего бритья, подбородок. Но боле поражали глаза; их живой блеск заставлял дрожать плоть и медленно сводил желудок.
− Прочь! Прочь! − капитан махнул рукой, пытаясь подавить растущую волну тошноты. Губы продолжали дергаться в молитве, взгляд прилип к портрету, однако вновь разглядеть глаза полковника никак не удавалось. И хотя Андрей видел, как в них отразился раздвоенный лепесток свечи, рассмотреть и понять их мешал ответный взгляд, обращенный прямо на него. Он был колок и прям как штык, внушая ощущение физического прикосновения.
«Нет, нет, сего не может быть, потому как не может… я просто устал… Кажется… Но, черт возьми, вот же он… продолжает таращиться на меня, сволочь! Я вижу, вижу его!»
Капитан схватился было за подвернувшийся сапог, чтоб зашвырнуть в пугающее видение, но рука точно надломилась, глухо брякнув сапогом об пол. На щеках полковника сырели слезы. Он не отводил взгляда, устремленного на Андрея. И тому чудилось, что отец Черкасова пытался донести что-то ему необходимое, важное. Он видел, как шевелятся губы, усы, как дрожат в напряжении щеки…
«Господи! − мелькнуло в голове. − Да я же знаю, знаю эти глаза… Где… где я их мог видеть?!» − Андрей продолжал всматриваться в них, еще не ведая, что с этого момента они будут преследовать его постоянно.
Капитан не знал, сколько времени взирал на оживший лик, когда его самого вдруг охватила судорога нелепого веселья, острая жажда раскрытия тайны. Откуда-то из глубин корабля летел детский плач и стоны, но он не замечал их.
− Говори! Говори! − сорвавшимся голосом закричал Андрей, соскочил с кровати и обмер, узрев, как заместо слез серые глаза полковника застеклились кровью, а его самого схватили за плечи незримые руки и опрокинули на кровать.
В наглухо задраенный иллюминатор упорно стучали черные брызги, тяжисто и надрывно вздыхал океан. Андрей сходил с ума в метели безысходного удушья, и вместе с ним вихрились дикие проклятья и крики. Кошмар заполнил каюту; его дыханием был огнистый воздух, глазами −рыжие острия свечей, трепещущих и задыхающихся в углу капитанского стола.
− Врешь! Врешь! − рычал он и в яри отчаяния ломал давившие руки, рвал на себе ворот, пугая безумством под чей-то крик, бессвязный и хриплый.
«О, вечно лгущая судьба! − Преображенский обмяк телом. − Наконец-то ты обнажила свои смрадные недра!» Он чувствовал, как слезы бежали по его щекам, как в истерзанном сознании мелькала далеким всполохом мысль: «Вот и всё… Вот и всё… Вот и всё…» И в душевном надрыве были и несбывшаяся надежда, и молитва, и отчаяние гордеца.
− Ангелуша, Андрей Сергеевич, касатик, не оставь! −голос Палыча треснул, будто старая пожелтевшая бумага. В глазах мерцали слезы, и когда они катились вниз по щекам, денщик сшеркивал их рукавом кожана, а другой рукой продолжал теребить плечо барина.
− Иисусе Христе, помилуйте, батюшка, не пужайте раба своего! Мне жа без вас никак, аки мерину без хомута… Услышьте, голубь! − Старик осторожно, будто тончайшее стекло, промокал испарину, выступившую у Андрея Сергеевича на лице и шее, и продолжал жалобно скулить:
− Вы уж не смейтесь над старым… Сам не рад сердцу моему глупому… Ан не желат слушать оно ни лет, ни разуму… Токмо в ём и мука и отрада моя. Со всем управлюсь, ежли нужда гнет… А вот ить с собой ни в жисть… Голову теряю, аки дитя малое. Да вы знаете… Вы добрый, барин. Так не осердитесь на мою воркотню. Не оставьте, Иисусе Христе!
И совсем по-родственному, спрятав лицо на груди Андрея, казак залился слезами.
− Палыч, − Преображенский с трудом разлепил глаза и протянул слабые пальцы, чтобы взять узловатую, родную руку. −Который час? Утро ль, ночь… Открой же дверь, душно…
− Ночь, батюшка. А дверка и так отперта-с… проблемов нету. Шш-шш-шш! Куда, куда вы, родимец, вам нонче покой да уксусные примочки! − встрепенулся Палыч, укладывая барина в постель. − Нуте-ка, испейте, − старик подсуетился, протянув бумажку с порошком и кружку. −Сие Петра Карлыч занарядил… и велели ропотных жалоб ваших не слушать… Жар у вас, барин, после шторму…
Андрей облегченно вздохнул, покорно выпил горькую дрянь, оставленную фельдшером, и заботливо утер ладонью застрявшие в моржовых усах слезы Палыча.
− Она хоть и пакость, касатик, а легчит, шельма, легчит… − широкие, словно из дерева вырубленные, руки Палыча нежно гладили капитана. − Отлежитесь, голубь, и вновь расправите крылышки… Проблемов не будет… Вы хоть и в силу вошли, вашескобродие-с, а для меня всё что дитя малое… Спите, соколик, спокойно… я возле дозорить буду… Слава тебе, Господи, в сознанье пришли!
Глава 18
Беседа с капитаном, бутылка муската, кою способила служанка, отсорочившая по поводу «каторжного виду» бродяги, взбодрили Аманду. Однако, когда вино было выпито и Преображенский раскланялся, она вновь ощутила бесприютное чувство тревоги и одиночества.
Смеркалось. Синие тени легли в каюте. Слышалось частое чмоканье волны да сопенье уткнувшейся в подушку служанки. Леди отложила Библию. Сумерки загустели, сизое стекло стало фиолетовым, пламя свечей обозначилось ярче, и минуты, казалось, вытягивались в бесконечные часы.
Аманда томилась, не находя себе места. «И, право, −думала она, − если бы не эта недотепа Линда с ее теплым участием… я бы сошла с ума».
«Миледи, как вы похудели», − вспомнились слова прислуги, оброненные за утренним туалетом.
Да, она похудела, и не только: молочная белизна кожи превратилась в болезненную бледность, черты лица заострились, глубже и больше стали глаза, на виске очертилась голубая жилка.
И сейчас, перебирая в памяти череду последних событий, она нет-нет, да и прислушивалась с жадным волнением. Чудилось, что кругом затаились враждебные пугающие шорохи…
Леди Филлмор испытала неожиданный приступ озноба, а мигом позже ее залило какой-то теплой жутковатой волной…
Утомленные веки сомкнулись. Но вместе со сном пришел и ночной кошмар, слепленный из погони и снега по завьюженной России.
* * *
− Замолчите! Или я убью вас! Истеричная дура! − барон наотмашь ударил кулаком Аманду по лицу. Она упала на колени; дамский пистолет кувыркнулся из ее ладони и ушел в снег. Лишь золоченая рукоять ярко поблескивала на белом снегу.
Пэрисон ожидал отчаянья, вспышки, но леди неподвижно лежала в длинной собольей шубе, обнимая закоченелое тело князя Осоргина. Она не чувствовала ни боли, ни мороза, ни ветра, швыряющего колючими горстями снежной крупы…