− Я в курсе, что нынче сложно попасть на корабль, идущий в Америку, и оттого…
− Вот и отлично, голубушка, что вы в курсе, − Миницкий скрытно торжествовал свою пусть малую, но победу. Зависимость несговорчивой иностранки от его персоны была налицо. И теперь он не торопился с ответом; нарочито склонялся над атласом, многоминутно рассматривая в лорнет подвески и россыпи каких-то островов, то вдруг, вытянув шею, прислушивался к мерному шагу настенных часов, будто в этом обыденном звуке ловил нечто особливое, манящее, и молчал…
Терпеливо молчала и леди Филлмор. Хитрые механизмы, стрекоча, что цикады, казались ей пунктиром вечности и пытки…
− Простите, сударь, но наш разговор наводит тоску, −едва сдерживаясь, заметила она.
В ответ Миницкий двусмысленно прищурил глаза и глухо произнес:
− А я и не собираюсь боле развлекать. Уж поиздержались на вас. Как говорят у нас: гони черта в двери − он придет в окно… Вы поняли меня? Кх-м… кх-м-м…
Аманда дольше не желала оставаться в кабинете побитого молью несговорчивого адмирала.
Негласные предложения старика читались меж строк яснее ясного: «Хватит ломаться. Право, голубушка, глупо в вашей ситуации быть недогадливой… Если будешь умницей и внимательной, не затяжелеешь».
− Так что с моей просьбой, ваша милость? Вы поможете? − мисс Стоун решительным шагом пересекла кабинет, плечи ее были напряжены.
− Терпение, голубушка, − знак добродетели. Мы подробнее обсудим этот вопрос в другое время, − проскрипел Михаил Иванович и тут же вновь нырнул взглядом в цветной атлас.
На том и расстались.
Миницкий − с упрямой убежденностью: «У этой щучки апломба и любовников, по всему, поболе, чем зубов в пасти»…
А Джессика сделала свое resume, которое любил подводить в щепетильных вопросах лорд Джеффри Филлмор: «Если боишься, что яблоко будет гнилым, − не бери его из бочки, а постарайся сорвать с дерева».
Меж тем барон развернул кипучую деятельность. За время скитаний по России он столь вошел в роль, что даже твердолобая Линда диву давалась, глядя на метаморфозы Пэрисона. Тайный агент настолько сросся со своим новым костюмом, что выглядел словно какой-то предмет из лакейского сундука. Нынче его возможно было представить только окруженного узлами и саквояжами, кнутами да упряжью. Сам он был цвета дубленой кожи, премного исхудавший, с огрубевшими руками, и только надменная выправка да брезгливый взгляд на всё мужицкое выдавали в нем непростую птицу.
Барон был уверен в себе как никогда, что успокаивало, правда, леди мало. Может быть, она излишне драматизировала? Возможно, как в детстве Аманда отпускала вожжи своего воображения, и худородных дворян-офицеров или квасных торгашей Охотска действительно вовсе не интриговало, кто они и откуда. «В самом деле, с чего бы я могла их заинтересовать? Вид совершенно походный, если не нищенский, на столичный взгляд. Шуба с проплешиной, да перештопанная служанка с унылой шляпкой на голове. С чего бы господам смотреть, как мы обустраиваемся в Охотске? Разве что из праздного любопытства?» −успокаивала себя англичанка, не думая, что для местного общества была и без того золотым зерном в куче плевел.
Конечно, в сундуках было всё, что могло бы вызвать пожар восхищения в глазах, не привыкших ни к чему, кроме линялого ситца, вечно сырого неба да грубого мундирного сукна, пахнущего табаком и псиной.
Однако на сей счет барон лишь одобрительно цокал языком и скупо бросал обычное: «good»125. Спал он теперь, кстати, спокойно, как камень, и раздражался лишь поутру, когда Линда помогала ему облачаться и как обычно подолгу потела над пуговицами его зеленого в белую клетку жилета. Сутулясь в делах обыденных на чужих глазах, Пэрисон расправлял плечи, когда за окном сгущалась темь, а дверь угрюмо лязгала железным языком запора. В такой час в голосе его появлялась обычная медь и та резкость, с которой не спорят.
«Что ж, леопард не меняет своих пятен». Леди Филлмор усвоила это давно. Она держала в памяти тот случай, когда барон после того, как всё было решено с постоем, под вечер с плохо скрытым подъемом заявился в дом. Линда заскользила вокруг него, угождая во всякой мелочи, а он, словно вокруг порхала моль, поскрипывая половицами, не спеша, надменно возвышаясь, прошел в гостиную.
Аманда сразу почувствовала неладное; отошла в сторону, чтобы не помешать и, точно извиняясь, прижалась к стене, на которой вековал пыльный ковер с вышарпанным рисунком, где сгущалась тень как раз напротив изразцовой голландки.
Барон таинственно улыбнулся, небрежно бросил в руки Линды шляпу и выдвинул стул. Замерев, он прощупывал взглядом притихшую леди. В его темных каштановых волосах отражались отблески огня.
− Вы готовы выслушать?− неожиданно, но очень твердо сказал он.
− Но, барон, я только…
− Вы готовы?− еще тверже повторил он и решительно опустился на стул. − Ваш внешний вид занимает меня менее всего. Тем более время работает не на нас.
Леди Филлмор бросила еще один беспокойный взгляд на высокомерное лицо с плотно сжатыми губами и непреклонным подбородком, на крупные розовые ногти, которые барон умудрялся холить и, плотнее закутавшись в меховое манто, обреченно кивнула головой.
− Прежде чем я начну, я хотел бы попросить вас, чтобы вы не думали обо мне… Думайте о том, что выше меня: скажем, о вашей чести, о долге, об Англии, о вашем отце, наконец. Ему ведь надоело, наверно, общество крыс в Тауэре?
От слов и тона Аманде сделалось дурно. Она давно не слышала таких нот в голосе своего соглядатая и теперь не знала, что делать, как любой человек, который не ищет случай иметь дело с грязью и надеется вопреки обстоятельствам на лучшее.
− Вы уяснили, миледи?
Голос был резким, почти пронзительным.
− Да… конечно, да…
− Я так и думал, − Пэрисон щелкнул изумрудной шкатулкой и с удовольствием нюхнул табачного перцу.
− Вам вновь предстоят большие дела, готовьтесь… Но я уверен, что вас, дочь милорда, трудности лишь закаляют…
− Перестаньте паясничать, барон. Мне всегда было сложно понять вас! Я знаю вашу честь уже более двух лет, но она всегда была скользкой как угорь.
− Угорь, волк… с кем вы еще за последнее время сравнивали меня? Ха-ха. О, понимаю, вы, похоже, просто не любите зверей?
− Да, не люблю, когда они на меня смотрят как на ужин. − Глаза Аманды потемнели, превратившись из голубых в черные. Одновременно с гневом ее охватил вдруг глупый детский страх, который всегда вселял в нее барон.
Жуткая ночь на тракте, кровь князя и животное безумство Пэрисона усугубили ощущение беспомощности. Она пыталась протестовать, но это не имело успеха. Из своего горького опыта леди Филлмор вынесла, что протесты, мольбы и крики лишь крепче приводили барона в ярь. В такие минуты глаза его заливала злоба, а губы кривила жестокость. Аманда никак не могла понять, отчего это происходит, и страшно пугалась столь дикого варварского проявления чувств.
Однако издевательства и побои, а главное, то, что барон цинично заявил о смерти ее любимого: «Жаль, что ЭТО… оказалось не моих рук дело», его откровение, что убийство генерала Друбича было только досаднейшей ошибкой, укрепили в Аманде мысль о мести. Один Господь знает, сколько ею было передумано, но все ночные фантазии венчались одним − смертью соглядатая. Другого, увы, на ум ей не приходило. Все остальное казалось мелким и слишком уж милосердным.
Вжавшись в угол, англичанка едва сдерживала слезы. «Как мерзко зависеть от этого страшного человека, напичканного кознями и интригами, как диван волосами. О Святая Церковь! Сколько раз я увещевала себя, что и он, и сам лорд Уолпол со своей сворой лишь мрачный рубеж в моей жизни, лишь грязная ступень, которую я непременно должна, обязана одолеть… И глупо портить из-за них кровь, лучше предаться воспоминаниям, теплым и добрым как смех, как прогретый солнцем мой родовой дом с каменными зубцами; как парк, где блистает сказочный пруд, где брызжут зеленью лужайки, от которых разбегаются аллеи, теряясь среди причудливо подстриженных кустов и тенистых буков. Ах, как светло и беспечно счастливо было то время!»
− Что я должна сделать? − Аманда напряженно посмотрела на Пэрисона.
− Не спешите, миледи, вас это не красит. Всему свой черед. Эй, Линда, тупица, − он проворно крутнулся на стуле, − ты до сих пор не продрала глаза? Свечей и вина, да шевели ногами, корнуэльская утка, если не желаешь поцеловаться с моим кнутом.
− Простите, сэр, я… − робко попыталась возразить служанка.
Вместо ответа барон схватил ее за плечо, цепко впившись пальцами, и бросил ее к себе под ноги.
− Мне опротивело слушать твои отговорки! − он отвесил увесистый подзатыльник и припугнул: − Гляди у меня, продам, как мясо на галеры, матросам. Тогда узнаешь, как чесать языком поперек! Уж они-то проскоблют тебя…
Он продолжал ее грубо трясти, все безжалостнее впиваясь отполированными ногтями так, что девушка не удержалась от крика:
− Умоляю! Мне больно, сэр!
− И будет еще больнее, кукла, если ты сию же секунду не возьмешься за дело. Пошла! Пошла! И натаскай воды для стирки, от моего белья разит за версту так, что скулят собаки…
Барон топнул ногой и точно сплюнул:
− Ты еще здесь, дрянь?!
− Да вы в уме ли? − глаза Аманды, заполненные горящими зрачками, похоже, жили сами по себе.
− В уме!
Пэрисон вновь обернулся к собеседнице и усмехнулся:
− Я не привык сахарничать с чернью, миледи, с ними надо строжайше, ой как строжайше… У этих низших классов совсем не бывает неврозов, одни инстинкты…
− Может быть, всё-таки перейдем к делу?
− Я думаю, пора, − барон показал свои крупные крепкие зубы и пригубил поднесенное Линдой вино.
− Желаете? − он взглядом предложил ей разделить с ним питье.
− Нет.
− Похвально, дело − превыше всего. Так вот, − Нилл Пэрисон отставил фужер и стал более серьезным. − Я наступил им на хвост.
− Кто они? − леди Филлмор не могла удержать дрожь, тень глубокого волнения тронула изможденное лицо.