«О Господи! Какая развязность и наглость!» − тем не менее Аманда кивнула Линде открыть дверь.
− Благодарю! − он порывисто вошел, но прежде чем старательно закрыть дверь, шикнул остолбеневшей служанке: − Брысь! И чтобы ни-ни!
− Но позвольте…
− Не позволю! − его смугло-глянцевые щеки с синеватой тенью чисто выбритых усов поползли вверх, у глаз собрались задорные лучики, блеснула полоса зубов. Дверь щелкнула за Линдой, и наступила тишина.
Леди не узнала его.
Это был другой, возбужденно-нарядный Гергалов в парадном мундире, при шпаге в сверкающих ножнах и черном плаще. Снежной белизны подворотничок освежал и молодил его разрумянившееся лицо. Славная выправка, пылкий вид, и в золотистых глазах какой-то хмельной бес. Не то трезвое опьянение чем-то значимым, нахлынувшим вдруг, не то…
Он жадно припал к ее руке, и Аманда поморщила нос. От Гергалова разило, как от винной бочки.
− Благодарю, благодарю, благодарю! − он продолжал осыпать поцелуями ее руку уже выше локтя. − Вы уделите кроху своего времени?
− Ничего не могу обещать, − она ловко выдернула пальчики, и губы его по инерции чмокнули воздух.
− Вам не кажется, что вы чересчур самоуверенны? − Аманда смерила его ледяным взглядом.
− У хороших игроков, мадемуазель, бывает «чувство карты». Скучали без меня, а? − он без смущения уселся на оттоманку и всё так же в карьер заявил:
− Бьюсь об заклад, мисс Стоун, вы самая счастливая женщина на свете.
−?.. − Аманда слегка приподняла брови.
− Да потому что у вас есть всё! − он неожиданно икнул и, точно не заметив сей малости, вывел руками красноречивый женский силуэт. − Всё, чтобы стать счастливой.
− И вы подняли меня с постели, чтобы это сказать?
− Ну что вы, конечно нет. Я, например, хотел узнать, как вы себя чувствуете… Ведь вы давеча жаловались, что у вас разболелась головка. Звон прошел?
− Зачем это вам?
− Вы бледны, и вам, мадемуазель, решительно не по-вредит прогуляться.
− Под руку с вами? Увольте.
− Но «Северный Орел» не хуже Петербурга, мисс, а его палуба, клянусь, − сам Невский проспект!
От его красивого дерзкого лица веяло каким-то наглым задором и свежестью. Щеки Аманды порозовели − Александр так и бросал обдирающие взгляды на ее туго обтянутую шелком полуобнаженную грудь, на ее голые руки, шею…
− Вы забываете о чести джентльмена, господин Гергалов.
− О не-ет! − он мысленно поцеловал ее в губы.
− Ваш долг…
− Быть выше, мисс.
− А совесть…
− Заставляет встать и уйти…
− Так в чем же дело? Оставьте меня, или я…
− Никак невозможно-с, − он вдруг небрежно откинул борт кафтана и извлек из тайника-кармана высокую узкую бутылку. − Без соли, без хлеба − какая беседа? Кстати, увы, последняя из моих личных запасов. Анжуйское, черт бы его взял! Божественный нектар, с вашего позволения, но вы же все упорствуете, голубушка, обходите стороной…
− Вы сумасшедший!
− Да, красивые женщины были всегда моей ахиллесовой пятой. Умоляю, выпейте со мной.
И тут он уверенно подхватил ее на руки и поцеловал, правда, в щеку и тирком, потому как Аманда успела отвернуть лицо.
− Мерзавец!
− Только не откажите в анжуйском, иначе я так и буду держать вас на руках.
«Дьявол! Ведь сдержит свое обещание!»
− Не скажу нет, Alexander. Только чуть-чуть, и отпустите меня скорей.
Каблучки, опустившись на пол, обиженно простучали к стулу, а в фужерах заискрился прозрачный янтарь анжуйского.
− Прозрачно, словно девичья слеза, жаль только не горит.
− И слава Богу, иначе все мужчины давно бы сгорели. − Аманда пригубила вино. Оно действительно было тонким.
«Боже, как она хороша!» − Сашенька отхлебнул еще. Сейчас ему был нужен лишь поцелуй взаимности. Другое он оставит на ночь. Или черт с ним − на следующее рандеву. Но вместо этого американка напряженно молчала, выказывая полное безразличие к его чувственным взглядам и прочим знакам внимания. Однако Александрит по-своему истолковал замкнутость Джессики. Никогда она еще не казалась ему столь изысканной и желанной.
− Ну-с, как вам Россия? − он осторожно продвинул под столом ногу, пытаясь коленом коснуться ее бедра, но расстояние, как назло, было слишком большим. Аманда удивленно подняла глаза:
− Вас это действительно занимает?
На миг он растерялся: дальнейшее вытягивание ноги грозило падением со стула.
− Гм, гм… Что ни говорите, голубушка, а русские завсегда умеют выходить из передряг.
− Разве только русские? А евреи? Уж им сам Господь велел…
− О, эти тоже… Только если русак грудью, то жид, пардон, − задом.
− Это как же?
− А вы вспомните, как у них там в талмуде скрижали вещают: «Ежели хочешь вернуться с войны в рядах первых, отправляйся на бой в последних рядах». Да там изрядно всякой пошлейшей хитрости…
− Вы не устали?
− Простите, что?
− Болтать не устали? − Аманда категорично отставила фужер. Терпение ее, похоже, вышло.
− Язык даден для того, чтоб им работать, − беззаботно парировал он. Затем грустно улыбнулся чему-то своему и, сгоняя муху со стола, обронил:
− Я вам совсем противен?
− Но это нечестно, врываться ночью…
− Да полноте, сударыня. Я ж не о том…
− А я о том! − едва не срываясь, заключила она.
− Ах, вот вы как? − ее раздраженный, высокий тон поднял его на дыбы. − Так знайте, если еще не созрели: в сем игрище нет правил. Это подозрительно: мы уже второй месяц в пути, а вас как будто и нет, словно вы не женщина, а шпага, засунутая в угол! Неужели вам не хочется любви и ласки? Кто будет заботиться о вас, черт возьми?
− Да уж не вы, будьте уверены! Стойте! Не подходите ко мне, или я дерну сонетку!
Глава 11
«Матерь Божья, он сейчас… меня!» − Аманду кольнул страх. Она физически чувствовала, как Гергалов со странной пристальностью смотрит на нее, словно задумал поставить все точки над «i».
Их разделял небольшой стол, и она не могла не отметить, сколь высок градус его возбуждения, как пугающе сверкают его глаза.
«Когда Создатель оставляет человека, Он лишает его рассудка. И этого русского Он, похоже, лишил». Красавец Гергалов ей вдруг показался отвратительным и даже страшным… И когда он двинулся вдоль стола и тихо заговорил, бедняжка с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть.
− Я хочу вас. Прямо здесь и сейчас. − Его баритон был лишен каких-либо дурашливых интонаций.
− В самом деле? − с трудом сумела произнести Аманда. Каблучки тревожно застучали вкруг стола.
− Вы еще об этом жестоко пожалеете.
− Я-то нет… а вот вы…
− Вы не хотите больше общаться со мной?
− Дальнейшее становится опасным.
− Мы так и будем, как дети, ходить вокруг этого идиотского стола? − он ускорил шаг.
− Замолчите, вы теряете остатки моего расположения.
− Когда времени в обрез, тут уж не до расположения. Только любовь!
Кровь прилила к лицу англичанки.
− Я не понимаю, о чем вы говорите!
− Сейчас поймете, − он неожиданно ухватил ее ускользающее плечо и грубо притянул к себе.
Путаясь в юбках, Аманда вырывалась, напуганная ожесточенным неистовством:
− Отпустите, или я закричу.
− Кричите сколько угодно! Таковы традиции морских романов. Много шума, но много и любви. Господи-Боже, да неужели вы пленяете каждого мужчину, коий встречается на вашем пути?
Его руки горячо сжали обнаженные плечи.
− Посмотрите на меня, − он властно тряхнул ее. Брови офицера ломало отчаяние.
Она подчинилась: кричать было глупо и не к лицу − вскинула густые ресницы и взглянула Александру прямо в глаза. Они были в трех-четырех дюймах от ее собственных − красивые, карие, со слезой.
− У нас мало времени, − он напряженно перевел взгляд на циферблат невозмутимых часов с черными римскими палочками цифр. Кудрявые усы-стрелки шагнули за полночь. − В шесть я должен заступить на чертову вахту… Умоляю, не дайте сойти с ума… Господи, я совсем потерял из-за вас голову! Я просто жаждал любого случая видеть вас, слышать!
− Отпустите. Вам не следует так говорить.
− М-м-м… Молчите, молчите! Чего мы ждем, глупые? Я ослеплен вами. Только одно слово, и всё к черту… Уйду в отставку… Уедем, куда пожелает душа… − он пылче прижал ее к себе, ощущая прохладный запах жасмина, но взаимности не получил.
«Черт! Неужели она так и не дастся? Ну погоди, блудоокая!»
− Выпьем? − он поднес вино. − Ужели вы и впрямь столь холодны? А моя страсть? Сердце? Ну хотите, я на колени встану?
И он шумно упал перед нею, скользя пальцами по ее спине, ягодицам и бедрам.
Аманда с усилием ответила дрожащими губами:
− Я не могу… верить вам. Нельзя доверяться тому, что приходит на язык в мгновение ока. И довольно пить, Alexander. Я понимаю, вы так больше нравитесь себе, но меньше мне. Пустите!
Его пальцы разжались столь неожиданно, что леди Филлмор едва не упала, успев придержаться за стол.
− Встаньте, − она отошла к двери, давая всем видом понять, что сейчас отопрет дверь.
Александрит, как давеча, грустно мотнул головой.
− Самая глупая женщина способна справиться с самым умным мужчиной, но лишь самая умная − с таким дураком, как я. Вы ведь об этом подумали?
Внезапно он вновь возник рядом и теперь уж силой усадил ее на кровать, привлек к себе.
Аманду пронзило щекотливое ощущение того, что она чувствует его тепло, его губы совсем близко от своих.
Однако она попыталась оттолкнуть его, но сила рук Гергалова ничуть не уступала силе Пэрисона. Аманда задрожала как бабочка в сачке; ее охватила паника, когда поняла: вырваться не удастся.
Он целовал ее жадно и больно, пытаясь раз за разом спустить платье с плеч. Взбивая юбки, путаясь в рюшах и кружевных подвязках, мял упругую плоть безумно, шально, точно завтра его ждал эшафот, и ныне он судорожно упивался жизнью.
Из волос Аманды запрыгали серебряными кузнечиками шпильки, и тяжелый шелк золотых прядей рассыпался по раскрасневшимся плечам. Аманда хотела позвать на помощь, но хмельные губы душили ее, всякий раз находя истерзанные уста в золотом ливне волос.