«Ну вот и всё − завтра стреляемся, − с нервной дрожью подумал он. − Черт, всё получилось чрезвычайно быстро и глупо».
Глава 14
Он поворочался еще с полчаса, полагая, что сна уже не будет. «Своей сдержанностью я лишь прикрываю собственную ранимость и обостренную чувствительность. Господи, завтра всё должно решиться… Но мне же нельзя умирать! У меня миссия к Кускову! Корабль! Отказаться от дуэли? Да Бог с тобой! Наисквернейшее дело. Навеки заклеймят трусом: ни офицеры, ни матросы уважать не станут… Дьявол! Да будь ты проклят! Черт, и это всё из-за нее… Из-за вас, мисс Стоун! − Преображенский дико расхохотался. − Идиот! Тебе ли в амуры играть! Господи, да спи ты! Рука завтра дрожать будет!» − он уткнул горячее лицо в подушку − невмоготу. Из глубины трюма раздавался какой-то злобный лязг, похожий на щелканье гигантских ножниц.
Он и сам не помнил, как затих, истерзанный и ослабший.
Глава 15
Наутро все всё знали. Фрегат затих, офицеры точно воды в рот набрали, а матросы положительно трепетали в ожидании рокового исхода. Моряки искали глазами денщика капитана − вызнать, что и как, − но шустрый старик на палубе не объявлялся.
«Тьфу, мать наша барыня! Ужо будет шторм с градом! − прохрипел боцман притихшим на баке матросам. −Ишь, даже ветряк стих, знает, шельма, не до него. Говорил я вам, барбосики, баба на корабле − она завсегда к беде. Ладно, ежли на мировую пойдут господа…»
− А ежли нет? − сипло вклинился Чугин и нервно хохотнул.
Кучменев миг глядел на любопытную рожу, и в серых глазах его, казалось, готовы были полыхнуть молнии. Однако напряженная ситуация не позволяла боцману удовлетворить интерес матроса, звезданув кулаком по морде.
Нахмурив брови, он замолчал, грозный как неразряженная туча. Но не удержался и процедил:
− Хохоталка-то у тебя будь здоров, Кирюха… Сурьезность дела не понимаешь! Смотри у меня, холера… Доумничаешь.
− Да я ж от сердца спросил, что, ежли господа добром не кончут?..
− А ежли нет, мать твою, все увидим небо в алмазах! И ты, дурак, в первую очередь. Ну что смотришь-то, как овца? Молись лучше, дурень, чтоб всё ладом унялось.
* * *
− Вы уговаривали его одуматься? Покаяться?
− Ну еще бы, Дмитрий Данилыч! − Каширин в отчаянии махнул рукой. − Да только пустое сие. Невозможно-с, господа. Он слово дал.
− Н-да… И его придется сдержать, − Захаров прищурился, глядя на искристую волну. «Черт знает что! Дожили!»
− Может, − он развел руками, − нам как-то всем в один голос пробовать примирить их? Где это видано, чтобы капитан стрелялся? Скандал! С государственной нотой всё же идем в Калифорнию… Не сегодня-завтра земля, а у нас тут…
Офицеры пожали плечами: примирить огонь и воду? Тут честь замешана… Пустое.
− Ох и Гергалов! Хорош гусь, − Захаров пуще других переживал историю.
− А он завсегда был баловнем среди нас, так сказать, самым-самым, − ввинтил мичман.
− Но и самым бездушным.
− Пожалуй, и это прискорбно. В нем одновременно как живоглот, так и жертва.
− Такие дурно кончают, господа, − Захаров хмуро вертел в пальцах свой неизменный черепаховый гребешок. Крики чаек сбивали с мысли, а здоровая свежесть океана манила прохладой и отдыхом, точно уговаривала послать всё подальше и забыться с книгой у себя в каюте. «В такие минуты жизнь, как назло, − подумал Дмитрий Данилович, − примечается вовсе не такой уродливой, как обычно. Жить хочется, и порядка… Охо-хо…»
Он вдруг представил, как его любимец Александрит, упав на колени, пытается удержать расплывающееся алое пятно на груди и при сем выдать какую-нибудь мажорную глупость под занавес…
− Господа, да грех так стоять! Надо что-то предпринимать. А если Васькович убьет капитана? Что ж ответствуем?
− Перестаньте плакаться в жилетку, мичман. Без вас тошно.
− Да как же-с? Неужели не понимаете, в какой мы угодили переплет? − Гришенька, чтоб освежить вспотевшие от волнения руки, сдернул перчатки и выставил ладони за фальшборт, по-детски ловя ветер. − Мы же все в дырявой лодке, и краше…
− И краше станет, если мы подумаем, как нам выбраться из этого переплета!
Меж тем утреннее, безоблачно синее небо чуть подернулось высокой дымкой, за коей с востока неумолимо на-двигалась стена тяжелых кучевых облаков.
Барыня-пушка глянул на английскую луковицу-полухронометр и на немой вопрос Захарова глухо сказал:
− Без четверти одиннадцать. Стреляются в полдень. Секундантом у капитана вы?
Старший офицер кивнул седой головой и утер фуляровым носовым платком красный лоб и шею.
− Гляньте − Палыч. Эй, сюда! − мичман, весь как на иголках, порывисто замахал рукой вынырнувшему на палубу денщику.
− Ну, как он там?! − офицеры ухватились за вестового. − Есть надежда?
− Зря он так с им, − обиженно дернул бровями Палыч. − Кипит Андрей Сергеич, лучше не подходи − обожжет. Не взыщите, на палубу я, к Шилову, за чайком. Испить желают его благородие перед пальбой.
Палыч, провожаемый сотнями глаз, засеменил далее по палубе, а офицеры согласились, что капитан не так забавен, как, наверно, думалось Александру, и что «бесплатный сыр», так сказать, бывает только в мышеловке.
− Вот он в нее и угодил! И все из-за этой американки. Она, стерва, подпустила такие ветры! − Барыня-пушка захлопнул крышку часов, куснул аккуратно стриженные усы и по-боцмански выругался. − Ладно, господа, я к Гергалову, − он щелкнул каблуками и скорым шагом отправился на полуют.
− Сережа! − Захаров догнал его, хватая взглядом напряженное лицо канонира. − Голубчик, − Дмитрий Данилович от волнения глотал окончания слов. − Я знаю, Александру Васильевичу сейчас хуже нет, поддержи его… но… Вам бы извиниться время, Сереженька, перед капитаном. Больнее близких никто не ранит… Может, в последний раз видим Андрей Сергеевича… А насчет этой чертовой бабы я согласен… Ну, да что теперь…
Каширин дернул глянцево выбритой щекой, но ничего не ответил.
«Что ж, легче страдать от ошибки, чем признать ее», − подумал Захаров, глядя ему вслед.
− Григорий Павлович, − старший офицер подошел к мичману. − Давайте-ка за отцом Аристархом, и тоже к капитану. Я всё же еще раз попробую уговорить его − чем черт не шутит.
− Слушаюсь, − козырнул Мостовой, но вдруг замялся, покраснел и, повернувшись спиной к притихшим матросам, заговорил на плохом французском:
− Я извиняюсь, Дмитрий Данилович, но я… вы, кстати, осведомлены о правилах… я, знаете ли, не искушен… в дуэлях… лишь понаслышке, да в опере… Возможны ошибки.
Захаров махнул рукой.
− Возможно, голубчик, но глупо бояться ноги замочить, когда грядет потоп. Ступайте за попом, разберемся.
Глава 16
Андрей выпил мелкую рюмку анисовки с давленым лимоном и закусил куском солонины, выждал, когда желудок взялся теплом; лишь тогда сел за стол, бросив на колени рушник.
Палыч немедля поднес в фарфоровой чашке дьявольски горячий чай и испеченные коком коржи.
Андрей задумчиво позвенел ложечкой, разгоняя сахар, и, глядя в одну точку, принялся часто глотать дымящийся кипяток.
У денщика тоже был налит чай, однако слуга не смел его подносить к губам. Он сидел и ловил настроение барина с выражением глубокого почтения и испуга на своем серьезном и добром лице.
− Суколами смотрим, орлами мы парим! − Захаров без стука отворил дверь и перешагнул порог. − Ну-с, как оно можется, Андрей Сергеич?
− Вашими молитвами, − капитан, не поворачивая головы, пожал протянутую руку старшего офицера.
Захаров сделал знак Палычу и, когда тот вышел, заходил взад и вперед, глядя себе под ноги и морща лоб.
− Не мерзко вам будет, ежли я… − начал он, поводя плечами.
− Отчего же… Сделай милость, брат, но только не надейся, Дмитрий Данилович, тронуть меня горячей просьбой. Решения своего не изменю.
− Господи Иисусе! Андрей Сергеевич, да прости ты ему, с ума сходит… Уж тыщу раз раскаялся… Милости вашей молит… Вы бы не обращали внимания на Шурочку − это ж богема, хоть и наш, флотский. А породу его тараканью не изменить… Загибнет талант… Хотя спору нет… виноват, как есть кругом виноват… Я же сказывал давеча вам: ветер у него в голове, а если под мухой, то и моча, простите… Пощадите, ваше высокоблагородие, как за сына прошу. Ну-с, хотите…
− Не хочу! − Андрей резко поднялся из-за стола, опрокинув недопитую чашку чая. Белая фарфоровая ручка хрупнула и осталась лежать в блюдце. − Довольно! Я всласть нахлебался его выходок. Вчера и пуля в стволе от возмущения могла не сдержаться. И вообще, господин Захаров, не заставляйте меня говорить вам то, о чем я потом пожалею.
− Голубчик! − в глазах опытного офицера дрожали слезы. − Лишку было выпито им. Шутка ли?
− Да, не шутка. Ну так что с того, − разум терять? Вот пусть и отвечает за лицедейство. Здесь не театр!
− Господи, Господи… − Захаров обхватил голову руками. − Ему стоило быть поумнее.
− А он и так был не глупцом.
− Да, но деньги и любовь делают дураками и не таких умников. Дуэль… Смерть из-за какой-то трясогузки! Как глупо, несправедливо…
− А по мне, так всё справедливо в любви и в войне! − горячо и взволнованно рубанул капитан. Открытое лицо его потемнело. Захаров поежился, как от озноба, но выдержал взор и вновь атаковал с фланга:
− Андрей Сергеевич, ваше высокоблагородие, у него же жена-душка в Москве, Машенька, всего осьмнадцати лет…
− Меня это не касается! Задета честь дамы и моя!
− Дак… а предмета ссоры-то как будто нет, чтоб, значить, пощупать…
− А это что?! Не щупается? − Преображенский метнул грозный взгляд на дуэльный ящик. − Мостовой с утра тарабанил в дверь. «Выбраны пистолеты!», сказывал… Или я глух?
− Вот крест! Он не будет стрелять в вас! − Захаров мелко перекрестился. − Я-то знаю его, в воздух разрядит.
− Сие дело сугубо господина Гергалова. А я буду! Хватит, сыт! И вот что, − Андрей с болезненной гримасой склонился над сидящим за столом Захаровым. − Я отдаю отчет, что всё это пусто, мишурно, случайно. Помню и то, что запрещены Государем дуэли, и то, что миссия на меня возложена секретная… Но вы же поймите, Дмитрий Данилович! Отступи я сейчас, скакни в кусты… Кто тогда буду? Ни матрос, ни офицер руки не протянет. А тряпкой быть не желаю и не умею!