То, что Делука показывал Берту Грину, где в аптеке спрятан револьвер, и говорил ему отдать револьвер только тому, кто произнесет фразу: «Меня послал Дьюк», попахивает возможным сговором между Делукой и Романом Собчински, по которому Роман должен был получить оружие, которое дал Патрисии. «Дьюк» это, конечно, теперь уже печально известная немецкая овчарка Делуки, ее кличку Делука сделал паролем. Но почему он сказал Берту Грину о возможности получения этого револьвера любым пришедшим? А если кто-то заключит с кем-то какую-то сделку? Патрисия подозревала (и это было установлено), что Делука находился в контакте с Романом Собчински после того, как она прекратила все отношения с Романом и Лэнни. Могло ли быть, что Делука согласился отдать компрометирующее оружие Роману, после того как Роман (а может быть, Лэнни) договорится о совершении убийств? Все утра вторника револьвер был в магазине, Фрэнк отдавал его Берту Грину на хранение только тогда, когда «убийства срывались» в понедельник вечером. Почему? Потому что после договоренности о совершении убийств Делука мог сказать пароль любому, кого наняли совершить убийства, и любой мог прийти в магазин, произнести: «Меня послал Дьюк», взять у Берта Грина револьвер, а Делука оказывался полностью непричастен? Эту возможность следовало рассмотреть как реальную.
Заявление, кажется, снова подтверждает сказанное Делукой Берту Грину, что, возможно, «мне придется сделать это самому», а не «нам», как он позже свидетельствовал в суде. И Делука сказал Берту, а также Джой Хейсек: «Прошлой ночью я убил старика», или другими словами с тем же смыслом.
Утверждение Делуки о том, что он не возвращался к себе домой до четырех часов утра, не имеет абсолютно никакого смысла, если верить версии обвинения, – но все легко сходится, если Делука возвращался на место преступления, в особенности если он для этого дожидался часу ночи или даже более позднего времени.
Это заявление, кажется, еще больше замешивает Берта Грина. Он не был шокирован тем, что сказал ему Делука, даже не выглядел удивленным. Фактически он спросил Делуку: «Какого черта ты не взорвал дом?» На следующее утро после убийств Грин был совершенно другим человеком, нежели нервный, судорожно пьющий «Маалокс» свидетель в суде, который во время дачи показаний изменил некоторые важнейшие диалоги и многое упустил.
В заявлении также обвиняется Патрисия. Если она была с Делукой в четверг вечером после убийства, когда Делука покинул магазин в пять часов, и Делука сказал Берту: «Мы тебе это рассказали, чтобы посмотреть, можем ли мы тебе доверять», то Патрисия, по крайней мере, в тот момент, знала, что мертвы родители, а большей части произошедшего после того, как она услышала два выстрела, не ведала. В отдельных заявлениях, детализирующих их передвижения в неделю убийств, и Патрисия, и Делука показали, что Патрисия заехала забрать Делука у магазина в тот же день, – однако какой именно это был день, неясно, потому их последующие показания расходятся: Патрисия показала, что они остановились купить стейки в «A&P», а Делука показал, что они остановились по пути домой купить хот-доги. Ни того ни другого пятнадцать лет спустя Патрисия не помнит.
С другой стороны, слова о доме, где было совершено убийство, похоже, снова подтверждают историю Патрисии. Предполагается, что Делука сказал: «Попытался найти фонарик и не смог… нашел свечу, чтобы собрать все стекла…» Звучит так, как будто это второй приезд Делуки в дом, и он один. Если бы с ним была Патрисия, если бы она так или иначе участвовала, она наверняка знала бы, где хранится фонарик. Обычно фонарики хранят в каком-нибудь удобном и постоянном месте. Патрисия прожила в доме семь лет. Ей не пришлось бы довольствоваться свечой.
Это сделанное кем-то рукописное заявление очень ясно показывает, что в убийствах Коломбо есть многое, о чем никогда не слышали судья Пинчем и его присяжные, многое, что не должно было оставлять без внимания обвинение, многое, к чему должна была получить доступ команда защиты.
И многое из этого остается неизвестным до сих пор, даже пятнадцать лет спустя.
В первый раз, когда Патрисия рассказала мне свою версию произошедшего в ночь убийства, я задал ей очевидный вопрос:
– Почему вы никогда раньше не рассказывали эту историю?
– Зачем? – сказала она. – Кто бы в это поверил?
Потом она спросила:
– Вы сами в это верите? – Она сразу же вскинула обе руки ладонями наружу. – Неважно, – на одном дыхании запретила она мне отвечать, – не хочу этого знать.
Я бы все равно ей не ответил. Неважно, во что верю лично я. Моя задача – сохранить объективность и поместить в книгу все, что получено в результате моих исследований. Если бы писатели документально-криминального жанра начали бы отбраковывать материал, кажущийся им лишенным смысла, книг документально-криминального жанра, скорее всего, бы не было. Расследование убийства – дело очень точное. Оно не оставляет места для личного толкования.
В расследовании дела об убийстве неопровержимый факт, как правило, только один: само убийство. Все остальное всегда концептуально, гипотетично, предположительно. Свидетельства всегда интерпретируемы. Мнения всегда субъективны. Оценки, в частности, даваемые одними людьми другим людям, не могут не быть личными. И убеждения, однажды сформировавшись, практически всегда становятся твердыми.
Патрисию Коломбо ненавидит и презирает такое множество и причастных к делу об убийстве Коломбо, и исключенных из него людей, что я бы не стал даже пытаться их перечислять, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их доводы. Патти Бобб и Ал Балиунас, я уверен, так и сойдут в могилу, убежденные, что Майкла изрубила Патрисия. Их мнение не изменит ничто – даже признание Делуки. Судья Пинчем сойдет в могилу, считая Патрисию, как он сказал прессе, «порочной, хитрой, скрытной, подлой, злой» и недостойной освобождения, даже если она исправилась и реабилитировалась. Любопытно, что в деле, где фигурируют столь неприглядные личности – Лэнни Митчелл, Роман Собчински, Джой Хейсек, Берт Грин, Клиффорд Чайлдс, сам Фрэнк Делука, – это озлобление Пинчема много лет, похоже, сосредоточивалось исключительно на Патрисии. Если угодно, его не беспокоило, что освободили Лэнни и Романа, и, если угодно, его не волновало, что условно-досрочно освободят Делуку. Если угодно, можно даже считать удачей, что он больше не в судейском кресле, судебной системе не нужен судья, сделавшийся столь избирательным в отношении процесса реабилитации, как Пинчем. Кажется, он подзабыл, что Патрисия отбывает срок в исправительном центре Дуайт.
Есть люди, которые из-за прошлой жизни и бескомпромиссности Патрисии Коломбо запрограммировали себя не верить ни одному ее слову, ни любому доброму слову о ней. Одна женщина-репортер из одной из пригородных газет, чья единственная связь с Патрисией Коломбо состояла в периодическом написании обзорных статей о ее деле, и которая никогда не встречалась, не разговаривала по телефону и даже не переписывалась с Патрисией, и которая, конечно, никогда не читала ни стенограммы судебного процесса, ни интервью сестры Берк и не знала, что сестра Берк верила в рассказ Патрисии о том, что в детстве та подвергалась изнасилованиям, – эта журналистка посчитала, что в своем интервью сестра Берк «просто запала на историю Патти». Сестра Маргарет Берк, магистр и доктор психологии Университета Лойолы, на протяжении двадцати двух лет президент колледжа, и после выхода на пенсию еще шестнадцать лет курировавшая бездомных, подвергшихся насилию, и заключенных женщин, входила в состав самых престижных в стране комитетов по правам человека, по мнению журналистки, «просто запала на историю Патти»!
Справедливости ради, не исключено, что и такая выдающихся заслуг и профессионализма женщина, как сестра Берк, и автор с тридцатилетним опытом написания книг в сфере криминалистики и пенологии, оба могли «запасть» на придуманную Патрисией Коломбо ложь, а куда менее искушенная журналистка широкого профиля из мелкой пригородной газеты оказалась достаточно проницательна, чтобы «разглядеть» мошенничество. Подобное возможно, однако вероятность этого следует рассматривать как крайне невысокую – по трем причинам.
Во-первых, Патрисия никак не пыталась «использовать» сестру Берк, она конфиденциально обратилась к сестре Берк за советом, чтобы помочь понять себя. Она никогда не позволяла своему адвокату, Пегги Бирн, использовать историю о насилии в детстве ни в ходатайстве об условно-досрочном освобождении, ни в качестве смягчающего обстоятельства при совершении страшного преступления, ни для того, чтобы как-то иначе вызвать к себе сочувствие.
Во-вторых, в целом исследования по этому вопросу подтверждают, что опыт Патрисии Коломбо вписывается в практически классический психологический портрет человека, пережившего в раннем детстве сексуальное насилие, которое впоследствии было глубоко подавлено, и возвращающегося в сознание после тридцати лет. Женщин, подобных Патрисии Коломбо, легион, и модель поведения, вытекающую из этого общего сурового испытания, игнорировать невозможно.
Наконец, в-третьих, и это главная причина моего несогласия с выводом журналистки, я попросту теперь знаю Патрисию, знаю ее очень хорошо, и даже при большом желании ей, по моему убеждению, не хватило бы творческих способностей сочинить историю сексуального надругательства такой сложности и с таким обилием подробностей. Проще говоря, Патрисия – одна из самых неумелых лгуний, с которыми я когда-либо сталкивался.
Доказательству кому-то своей правоты, естественно, содействует симпатия этого человека к тебе, Патрисия же, разумеется, абсолютно не пытается снискать ничье расположение – начиная с дней процесса, когда, идя в зал суда мимо Рэя Роуза и глядя ему прямо в глаза, говорит ему: «Ты ублюдок». А просидев долгие годы в Дуайт, она даже не снисходит до посещения слушаний по собственному условно-досрочному освобождению, много лет холодно игнорирует всех журналистов, отказываясь встречаться с кем бы то ни было из них, неважно, из какой они газеты и из какой дали приехали, год за годом отказывается требовать опровержения ничем не подтвержденных газетных статей, связывающих ее имя с пресловутым «секс-скандалом» в Дуайт, и вообще «плюет на всех», демонстрируя готовность есть все, что ей ни подадут. И если ее будут держать в Дуайт до самой смерти, то пусть так.