Все ахнули, увидев восхитительную декорацию Старого озера с уголком Болота. Здесь родители рассмотрели своих чад: Жабу, сына, Дюймовочку, Рыбок с Раком, Мотылька и Жука с жучками. Всех радостно узнавали, подбадривали. Настрой и эйфория зала передались на сцену. Похоже, что даже семья Жабы радовалась побегу малышки. Иначе с чего бы гарцевала полненькая Лена (Жаба) из старшей группы в широком зелёном костюме! Звали гарсона из кают-кампании для подкрепления худенького Мотылька. Зал ликовал до сцены изгнания несчастной Дюймовочки из общества Жука. Досталось по этому поводу и родителям, проглядевшем сына-бяку. «Жук» заревел и ушёл за кулисы. Все аплодировали. Кричали «браво!» и «бис». Последнее адресовалось Жуку, чтобы не расстраивался.
Все утихли, потому как НАТУРАЛЬНО заплакала посаженная Жуком на ромашку Дюймовочка. Она лепетала, что ей нечего есть, что мама у неё чужая тётя, а папа в автономке на три месяца. Что её украла тётка Жаба и теперь некуда идти. А ей холодно и не во что одеться… Она рыдала и её худенькие плечики сотрясались. Лизочка так вошла в образ, что воспитательница Жанна, она же режиссёр, вышла на сцену утешать юное дарование. Многие женщины плакали, сочувствуя малышке. Закрыли занавес, а ведущая пояснила, что лето и начало осени канули и побелели вулканы.
Обновлённые декорации изображали подобие пещеры неандертальцев, куда вполне могли притащить и сжарить мамонта. В углу полулежала молча Ласточка-Вика.
– Викочка, держись! – Подбадривали из зала. Но пришла старушка Мышь и повела Дюймовочку в другой конец сцены, где утешила и покормила беднягу. А тем временем ведущая сообщила о метеоусловиях в крае и ремонте норки над Ласточкой. Вкратце упомянула об улучшении общего состояния птички. Та в свою очередь пошевелилась и внятно произнесла «Ти-вить!» и демонстративно съела мамин пирожок с капустой. По сценарию это было зёрнышко. Хотя и Ласточка в сказке была меньше Вики. Потом был малость противный монолог Крота – Сени, но публика простила промах, ибо тот заделал дыру в подволоке, а девочка поцеловала как бы мертвую Ласточку. Было полез целоваться к Дюймовочке и Сеня, но на него цыкнула ведущая: «Очумел! Ведь ещё не свадьба!»
Потом девочка раза три-четыре оказывала экстренную помощь пернатой подруге. Говорила много и явно не по тесту, но зрители прониклись и долго хлопали. Сцена сватовства Крота закончилась незапланированно: кто-то из старшей группы кринул: «Кро-та на мы-ло! На мы-ло!!» Занавес закрыли. В образовавшейся паузе вышла моя дочка, явно с видоизменённым текстом. Время шло к обеду, а действо не в меру затянулось. Публике сообщили, что пока суд, да дело, – подошла весна и вроде вот-вот окрутят Дюймовочку за богатого, но явно антисоветского и противного Крота. Тут же, символизируя наступление весны, ототкнули аварийное отверстие над Ласточкой. Вика опять сказала раза два: «Тви-вить, тви-вить!» И даже слегка подпрыгнула и махнула крыльями.
Свадьбу Крота фактически пустили на смарку, практически до осени. Ласточка сделала «тёте ручкой», то есть крылышком. А Дюймовочка сызнова уливалась горькими слезами, глядя вослед полюбившейся миленькой птичке. Сама Вика стояла за кулисами и плакала от горя вместе с Лизой. Особо чувствительные родительницы уже не стеснялись слёз. Надвигался апофеоз. Дюймовочка же поняла, что от свадьбы с престарелым и слепым женихом ей не отвертеться. Ведущая: «И вот она вышла взглянуть на белый свет в последний раз. Хлеб был уже убран с поля. Из земли торчали одни голые, засохшие стебли. Девочка отошла подальше от мышиной норки и протянула руки к солнцу:
– Прощай, солнышко, прощай! – Тут она заметила единственный ещё живой алый цветочек:
– Милый цветочек, если ты увидишь где Ласточку, передай ей поклон от Дюймовочки!
Лиза снова зарыдала, да так горько, что и мужчины приложили к глазам платки. Елена Яковлевна, рыдая, гладила Дюймовочку по голове…
– Тви-вить! Тви-вить! Тви-вить! – выскочили Ласточка и пять Молодых ласточек. Они объяснили крохе своё полётное задание на юга. А заодно предложили ей полукупе среди мягких пёрышек её подруги. Вопреки сценарию полёт длился минут пять. Он происходил при закрытом занавесе. А когда его вновь раздвинули, то сидящие даже привстали, чтобы лучше разглядеть торжество красок и цветов на сцене. А малыши-эльфики пели «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я! Выходила уже умытая от слёз и счастливо улыбающаяся Лиза-Дюймовочка, взявшись за руку с Принцем-Юриком или Королём-эльфом по тексту. Зрители-родители рукоплескали стоя. А на улице буйствовала последняя апрельская пурга. Скоро лето и отпуска к морю.
Мне бы ломтик… с голодухи
Жаль, но с чувством юмора на «материке» недостаток явный. Жизненные наслоения при недостатке общения(!?) в урбанизированных поселениях обволакивают нас неким панцирем.
Как-то в отпуске с неделю живём в неком цивильном санатории сельского типа для городских. Сельчанам заведение без надобности: у них и так за огородом сосновый бор и речка через дорогу. Заезд, а равно отвальные в нашем заведении делались произвольно. Всех вышедших из автобуса обязательно и по расписанию встречают деревенские собаки. У них напрочь отсутствует кусательный рефлекс. Хотя горожане вряд ли об этом догадываются и на любое собачье «гав!» высоко подпрыгивают с крепко зажатыми в руках чемоданами и мажорным «а-яй!». А из чемоданов, господи боже мой! Чем только не пахнет!! Копчёности, окорока, курятина-гриль, колбаски по польски и… Ещё бы собаки не лаяли!
До парадных санатория не то чтобы далеко, но с поклажей – внушительно. У входной калитки собаки, отчаявшись в хлебосольстве приезжих и тявкнув по разу убегали в деревню. Там-то они брехали во всё горло, расписывая соседским шавкам городские вкусности, которые… И опять брехали.
Довелось встретить приезжих на завершающем этапе дозированной ходьбы: «Здравствуйте несчастные романтики сена и перегноя! Неужто сюда сами решились пожаловать? (Гости ставят чемоданы, желая услышать из первых уст самое сокровенное). Экие баулища накрутили! Однако на неделю запас. А там и до дому подадитесь… (недоумение на лицах). Вы вот что, извините, конечно, оголодали мы здесь. Пока у вас не раздербанили сумки во-он те отдыхающие, – дали бы мне чего, ломтик, с голодухи… А то мне не поспеть к раздаче… На лице изобразил скорбь кающейся Магдалины. Где-то поблизости от слёзных мешочков грозила выкатиться «скупая мужская».
Гости тут же начали в авральном режиме совещаться. Далее произошло следующее. «Тройка смелых», оставляет под охрану оставшемуся десятку свои снеди и одеяния на случай предсказанного нашествия, либо дождя. И решительно прошествовали к начальству. Нутром почувствовал: вполне разумно где-то на время укрыться. Главврач наш не держал на столе книги Ильфа и Петрова и моей репризы мог не оценить должным образом. И, указав на окна босса от джакузи и тайского массажа, благополучно отбыл до обеда на лоно, с надеждой на мирное возвращение.
В столовой за обедом все уже обсуждали «хохму» с гостями. У дверей стояла сама Главная медсестра, явно кого-то ожидая. Страшные подозрения уже рисовали меня, одиноко ожидающего городской автобус. Но, менее, чем через минуту я, переминаясь на кабинетном ковре, слушал мягкий голос шефа «Всея санатория» Ашота Мансуровича: «Это ви враль гостям, что здесь морят голодом? Идытэ и скажите сэгодня, сычас всэм, что у меня нэту голодных!»
Спешным порядком я пошёл и сказал, встав в дверном проёме в позу блудного сына: «Граждане отдыхающие аборигены и вновь прибывшие! Обращаюсь к вам, ибо грешен есмь! Отныне и до скончания заезда Ашот Мансурович пообещал всех кормить досыта… с сегодняшнего дня включительно!» Теперь уже весь зал грохнул от смеха. Главврач недоумевал. Видно у него на стезе юмора в каком-то поколении гены смеха были утеряны. Но мы живём и сегодня.
Но день без «хохмы» для меня не день. До завтрака слонялся по коридорам, вдыхая ароматную пыль с фикусов и читая призывы «Не есть сырые овощи» и информацию об изобретённых учёными принципиально новых контрацептивов «расширяющих, продллевающих и удлиняющих… эякуляцию, эрекцию и ещё что-то». Тут же были красочно оформленные противопожарные таблички-лейблы: «В случае пожара звонить – 8422-2 34–01». Сообщались ещё три номера. Узрев некую незавершённость в призыве звонить, добавил крупно: «Спросить Васю!» На последующих табличках перечень имён расширил соразмерно величине предполагаемой техногенной катастрофе. Первым рекомендацию «позвонить Васе» узрел в этот же день пожарный инспектор. Багровея от нанесённого унижения, произнёс: «Это как же, вроде как мне, что ли? С какой это стати вдруг мне?!» (Его звали Василий).
Так что в обед Ашот Мансурович угощал имярека у себя в кабинете котлетами по-киевски и блинчиками с икрой. В карман разгневанному Васе сунул объёмистый пузырёк. Надо полагать с медицинским спиртом. Мне же сделали «последнее китайское предупреждение» и пересадили с диеты за общий стол.
А чтобы крамола не рассеивалась по учреждению, то мою персону с пожитками отселили этажом выше в незаселенную палату. Там обвалилась штукатурка потолка. Тут же обосновали: «Соседям досаждает Ваш храп». Ах, какие неженки! Они издают чёрти какие звуки, сопровождая несносными запахами-сие приемлемо?! А я лишь всхрапнул… Но, действительно, будила меня неизменно дежурная сестра, почевавшая через две палаты от нас: «Ну, просто невыносимо!»
Ну и ладно. Обойдусь без созерцателей моего изгнания. Вот только бардак же здесь!» – Лишь на одной койке лежал скрученный матрас. Как видно – для меня. В почти обвалившемся с потолка углу валялись куски алебастра и чья-то каска. «Уж не убиенного ли ремонтника?» – Но трупного запаха не ощущалось. Выбрал почти целую тумбочку и подобрал ящик к ней. Цвета разные, зато комплект. Мебель присовокупил к кровати. Каску водрузил на вешалку. Явно недоставало экзотики в виде кадки с пальмой. Нечто раскидистое стояло явно не у места: напротив моей двери. Зато в палате она будет смотреться экстравагантно. Может и Ашот не осудит. Замысел тут же воплотил в реалии.