много денег. Я в порядке.
— Я заеду, — обещал я.
— Все хорошо, сынок.
Он еще минуту не вешал трубку, но ему больше ничего не требовалось говорить. Я услышал одиночество и страх в его голосе — даже отчетливее, чем звук больничного телевизора.
— Что? — спросила Майя, когда я повесил трубку.
— Кое-кто из моего прошлого, — ответил я.
— Конечно.
Мой взгляд заставил Майю пожалеть о сказанном. Раздражение исчезло с ее лица, и она опустила глаза. Я вытащил еще несколько полтинников из пенсионного фонда Карнау и проверил, остались ли патроны в пистолете Майи.
— Я скоро вернусь, — сказал я на прощание.
Может быть, Майя задала мне вопрос, однако я не дождался его окончания и вышел.
Глава 44
«Никс» расположился в здании вроде тех, через которые любил перепрыгивать Супермен в сороковые годы. После произнесения нескольких «Аве Мария» и поднявшись на двенадцатый этаж на скрипучем лифте, я нашел Карла в маленькой палате в конце узкого коридора, залитого голубым светом.
Мне казалось, что я готов к встрече с ним, и ошибся. Я с трудом обнаружил его лицо на черепе, плотно обтянутом кожей, из ноздрей торчали кислородные трубки, похожие на абсурдно длинные усы. Будь Карл чуть более хрупким, докторам пришлось бы положить на него что-нибудь тяжелое, чтобы он не взлетел под потолок. В нем осталась лишь одна тяжелая часть — голос.
— Привет, сынок, — прохрипел он.
Сначала я не понимал, как водянистые белые глаза смогут сфокусироваться на мне настолько, чтобы Карл меня узнал. Может быть, он решил, что я и вправду его сын. Потом его взгляд переместился к экрану телевизора, и он начал рассказывать о годах, проведенных с моим отцом. Через некоторое время я его прервал.
— Господи, Карл, как ты мог не знать, что болен?
Он отвернулся от телевизора и попытался нахмуриться. Потом накрыл мою руку ладонью.
— Проклятье, сынок.
У него так и не нашлось ответа. Интересно, как давно Карл в последний раз смотрел в зеркало, или когда его кто-то навещал, чтобы сказать, что он стал похож на скелет. Я решил, что, если проживу достаточно долго, обязательно найду его сына в Остине, чтобы задать ему несколько вопросов.
— Расскажи, как оно идет, — попросил Карл. — О твоем отце.
— Ты бы отдохнул, Карл. Тебе дают витамины или что-то еще?
Карл открыл рот, свернул язык в трубочку и так сильно раскашлялся, что ему пришлось сесть. Он был в таком состоянии, что я испугался за его ребра, но он опустился на подушки и попытался улыбнуться.
— Я хочу знать, сынок.
И тогда я ему все рассказал, понимая, что нет никакого смысла что-то от него скрывать. Я спросил, помнит ли Карл, чтобы отец говорил о «Центре Трэвиса» или Шеффе, намекал ли на крупное расследование, которое намеревался провести. Я признался, что хочу разобраться, как отец наткнулся на аферу с муниципальными строительными заказами.
Я не уверен, что Карл услышал половину из того, что я говорил, он лежал и равнодушно смотрел в телевизор. Когда я закончил, Карл ничего не сказал, его внимание было приковано к рекламе пива и молоденьким девочкам.
— Твой отец и женщины, — сказал он. — Наверное, ты не слышал всех историй.
— Таких историй было слишком много, Карл.
Его рука казалась совсем хрупкой, и меня поразила сила, с которой он сжал мои пальцы.
— Но ты не сомневайся, он любил твою маму, сынок. Просто…
— Да, он слишком любил женщин.
— Не-е-е, — протянул Карл. — Только Эллен.
Я не знаю, почему имя Эллен все еще вызывало у меня смущение. Я множество раз его слышал от самых разных людей, но у нас дома его никогда не произносили вслух. Впрочем, ничего особенного, если не считать, что каждый День Благодарения у отца после третьей порции бурбона с кока-колой на глазах появлялись слезы. Он поднимал свой стакан, его примеру следовали Гарретт и Шелли. Никто ничего не говорил. Никто не предлагал мне или моей матери задать вопрос. Но все знали, за кого они пьют. Больше ничего не осталось от первой жены моего отца, Эллен Наварр — короткое прекращение огня между отцом, Гарреттом и Шелли. Однако ее имя все еще казалось мне непрошеным гостем в моей семье.
Аудитория в студии взревела, поздравляя победителя «Риска».[145]
— Ничто не затрагивало твоего отца по-настоящему после смерти Эллен, — сказал Карл.
Я пожалел, что он больше не говорит о болезни Альцгеймера или раке простаты. Все, что угодно, только не любовные похождения отца.
— Как раз перед тем, как его застрелили, ему показалось, что у него что-то налаживается, ну, ты понимаешь. Конечно, он всякий раз так думал, когда начинал встречаться с очередной дамочкой, — продолжал Карл.
Я вежливо кивнул и вдруг сообразил, о чем он говорит.
— Я ничего такого не помню.
Карл посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Я понял его намек.
— Она была замужем.
— Да, обычно так всегда бывает.
С минуты его глаза блуждали где-то далеко, словно он забыл, о чем мы говорили.
— Твой папа был упрямым и жестоким сукиным сыном, — продолжал Карл. — Но, клянусь богом, он умел быть нежным с женщинами. Ты бы видел, какие розы он однажды принес шлюхе из Ларедо…
— Карл, — сказал я.
Он замолчал. Наверное, сумел разглядеть выражение моего лица в голубом свете телевизора.
— Да, ты прав, сынок. И без того сказано достаточно.
Я немного с ним посидел, мы вместе посмотрели викторину, потом медсестра принесла яблочное пюре, и я помог накормить Карла с ложечки, как маленького ребенка.
— Наверное, тебе пора идти, — сказал он через час.
— Я постараюсь зайти к тебе завтра.
— В этом нет необходимости, — ответил он, но не выпустил мою руку. Карл с минуту смотрел на меня и вдруг сказал: — Ты очень похож на свою маму. Ты совсем как Эллен.
Я не стал говорить Карлу, что он ошибся — просто кивнул и с трудом сглотнул.
— Найди свою девушку, — сказал Карл, продолжая сжимать мою руку, — и не расставайся с ней, Джексон.
Может быть, он говорил со мной, а может, с моим отцом. Когда я уходил, он все еще вспоминал прежние дни и рассказывал Ванне Уайт,[146] каким сукиным сыном был мой отец.
— Розы для шлюхи из Ларедо, — сказал он ей. — Вот какие у него были корни.
Карл Келли держался за кислородные шланги, словно лишь они помогали ему оставаться здесь, на земле.
Глава 45
Майя на короткое время признала, что я существую, и бросила мне блокнот. Потом вновь сделала вид, что читает газету.
— Он позвонил около часа назад, сразу после детектива Шеффера.
Я прочитал: «Карлон — пять часов, отсчет пошел. Поговори со мной».
Я оторвал листок с запиской и бросил в мусорное ведро. Не попал.
— Шеффер хочет поговорить про Терри Гарзу, — добавила Майя. — Я морочила ему голову, как могла.
— Еще хорошие новости есть?
Майя опустила газету, и я заметил, что у нее красные глаза. Она сидела на диване, подобрав под себя ноги, на ней был черный костюм с блестками, и она по-новому завязала волосы красными и синими ленточками. Где-то я их уже видел, но только не у Майи. Я нахмурился.
— Что еще случилось? — спросил я. — Ты куда-нибудь ходила?
Она попыталась выглядеть обиженной, но не выдержала и улыбнулась.
— Заезжала твоя мать, — призналась она.
Должно быть, на лице у меня появилось соответствующее выражение, потому что Майя рассмеялась.
— Ты настоящая задница, и я все еще на тебя обижена.
Однако ее глаза говорили совсем другое.
— Она тоже на тебя сердится, — добавила Майя, и ее улыбка стала злой. — Мы принесли друг другу соболезнования и поговорили.
Все еще хмурясь, я сел рядом с ней на футон и попытался сделать свой взгляд угрожающим.
— Поговорили?
Майя попробовала спрятать улыбку, но у нее не получилось.
— Мы похоронили топор войны — почти. В качестве жеста доброй воли твоя мать пригласила меня погулять. Она появилась сразу после того, как ты ушел.
Я посмотрел на костюм Майи и ленточки в волосах.
— Нет…
Она энергично закивала.
— Мы прошлись по магазинам в «Соло Серв».[147]
— Все кончено, — сказал я. — Сначала убийства, потом исчезновение Лилиан, а теперь еще ты пошла в «Соло Серв» с моей матерью.
Майя пожала плечами и поцеловала меня в щеку.
— Я собиралась тебе сказать, что завтра уезжаю, — призналась она. — Даже билеты заказала, но, когда я увидела, какие здесь распродажи, решила остаться в Сан-Антонио навсегда.
Мне ужасно хотелось пива. Естественно, моя мать и Майя выпили все запасы.
— А я думал, ты плакала, — крикнул я в холодильник. — Оказывается, твои глаза покраснели от изучения табличек с ценами.
— Так тебе и надо, — заявила Майя. — А это я купила тебе.
Она достала из-под дивана желтый пластиковый пакет «Соло Серв» и вытащила футболку моего размера с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В САН-АНТОНИО». На фоне неоновых огней было запечатлено одно из знаковых событий в истории тяжелого металла: Оззи Осборн мочился на кенотаф[148] у Аламо.
— Эта футболка заговорила с нами, она просто вопила: «Трес!» — сказала Майя.
— Чудесная вещь. Как сказать «дьяволица» на китайском?
Наверное, вид у меня был достаточно разозленный. Майя подошла ко мне, прижалась и поцеловала.
— Ладно, теперь ты окончательно прощен.
— Это я прощен?
Она улыбнулась.
— Покажи мне набережную, техасец.
Ни Карлон Макэффри, ни детектив Шеффер не выказали особой радости, когда я им позвонил, в особенности когда почти на все их вопросы отвечал «не знаю», или обещал связаться с ними утром. Когда я повесил трубку, мое правое ухо разболелось от оскорблений, которые мне пришлось выслушать, но в остальном я не пострадал.