– У вас бронь?
– Водочки нам принеси, – буркнул Пол, опираясь о стойку. – Это шутка, пацан. Мы тут по делу. К тебе ночью одна особа заселилась, женщина такая странная, в татуировках вся, в полноразмерных наушниках. И танцует еще, будто это ее последний танец в жизни. В каком она номере?
Паренек несколько секунд размышлял. Все всегда размышляют, выбирая либо путь героя, либо путь обычного смертного. Четверо серьезных мужиков обычно ускоряли умственный процесс.
– Ну так? – спросил Пол, нетерпеливо выстукивая пальцами дробь на стойке.
– Третий этаж, тридцать шестая дверь, – сдался паренек. – Но мне неприятности не нужны. Если что, полицию вызову.
– Да, мы в курсе. Не бойся, неприятностей не намечается. Парни, за мной.
Пол направился по тесному коридору первым.
«Парни, за мной».
Джон промолчал, отметив про себя, что надо бы пообщаться с Полом, обозначить, кто в группе главный. Джон не хотел брать на себя бразды лидерства, да и лидером никогда не был, но правила Оркестра гласили: кто собирает группу, тот и солирует. А в их группе собирателем был как раз Джон. После той памятной встречи на верхнем этаже стеклянного небоскреба на Приморском шоссе он перебрал десятки папок с личными делами, собственноручно подбирая гармонирующих членов группы. Подобрал всех, как ему казалось, нормально. Не идеально, а именно нормально.
На третьем этаже посреди коридора валялась пустая тридцатилитровая бутылка для кулера. Потрепанный ковер вздулся волнами, будто кто-то специально его встряхнул и не разровнял. В тусклом свете блуждала пыль.
– Тридцать шесть, – шепнул Пол, останавливаясь возле одной из дверей. – Пять минут, и едем пить ирландский виски на Жуковского.
Они надели беруши и достали «танцульки Витта». В тесном коридоре было душно. Между лопатками скопился пот. Пол подмигнул, постучал в дверь.
В этот момент Ринго сказал:
– Парни, у меня отвратительное предчувствие.
Дверь открылась, и Джон увидел на пороге обнаженную и окровавленную меломанку. Ее худое тело от шеи до колен густо покрывали татуировки. Они дрожали и переливались бордовым светом в такт неслышной музыки. Бедра и низ живота женщины – Йоко – были покрыты кровью и ошметками то ли отошедшей кожи, то ли какой-то мертвой ткани. Йоко судорожно дергалась в танце, перебирая на месте ногами и мотая головой. Пластиковые «муршалы» закрывали ее уши, а длинный тонкий провод обматывал потную шею. Небольшие груди тряслись, а татуированные точки вокруг красноватых ареол мигали в такт.
Пол замешкался на мгновение, потом подался вперед, целясь свободной рукой в наушники. Обычно меломаны не сопротивлялись, находясь в музыкальном трансе, но Йоко отклонилась влево резким, рваным движением, перехватила руку Пола и ударила его в подбородок, чуть выше шарфа. Голова Пола дернулась кверху, очки слетели. Джон даже сквозь беруши услышал, как звонко клацнули зубы.
И вот тут началась какофония.
Йоко пнула Пола между ног. Тот заскулил, скрючившись, потом упал назад и приложился затылком о стену. Ринго прыгнул, обхватил Йоко и повалил ее внутрь номера. С окровавленной женской ножки слетел белый тапочек.
Шумно завозились в борьбе. Джон подпрыгнул к дверям, увидел, как Йоко вцепляется Ринго в ухо и прикусывает до крови, дергает, отгрызает. Ринго заорал, заколотил Йоко по красивому лицу кулаками. Слетели наушники, из ушей потекла зеленая вязкая жидкость.
– Дудку! Дудку! – закричал Джордж, протискиваясь мимо Джона.
Ринго не слушал. Джон перехватил запястье, сел на колено и, прижав потную, влажную голову Йоко к полу, хотел прислонить плоский конец «танцульки» к ее уху. Йоко щелкнула челюстью. Изо рта вырвалась грубая минорная мелодия, вонзилась Джону в беруши и разорвала их. Он почувствовал, как уши заполнил дрожащий гул, как мелодия отразилась от барабанных перепонок и с шумом вытолкнула лопнувшие ошметки берушей.
Грохнули барабаны, вонзающиеся прямо в мозг. Следом за ними – соло на электрогитаре, потом клавишные, скрипки, тягучий и въедливый саксофон.
Ладони сами собой метнулись к ушам. Джон повалился на бок, роняя «танцульку». Возле него вырос Джордж и сильным ударом отправил Йоко в нокаут. Она вздрогнули и обмякла.
Мелодия в ушах тут же оборвалась, и Джон ощутил вдруг глубокую, почти бездонную тишину. Тишина эта заполнила все вокруг: коридор, номер, бутылку кулера на ковре, сброшенный тапочек, графин на столе. В тишине другие члены квартета шевелили губами, открывали рты, напрягали мышцы шеи. Джон мотнул головой, прислушиваясь к самому себе, заглядывая вглубь себя. Ладонями зажал уши, резко разжал.
На него смотрели с удивлением и страхом. Джордж показывал на что-то. Ладони оказались влажными, в крови. Джон разглядывал красные капли на пальцах и не мог сообразить, его это кровь или Йоко.
Он поднялся, опираясь о дверной косяк. Джордж помог дойти до кровати. Ринго затаскивал внутрь Йоко, стыдливо отворачивая голову. Последним в номер ввалился Пол. Сейчас Джон был очень рад, что запретил Полу взять с собой револьвер.
– Ее нельзя убивать ни в коем случае! – сказал Джон и не услышал собственного голоса. – А, черт. Мне нужно умыться.
Тишина, царившая внутри головы и за ее пределами, словно погрузила Джона под воду. Он встал и нетвердым шагом отправился в ванную. Такое случалось раньше дважды. Музыкальная контузия – так это называлось. Особенно сильная, когда нарываешься на меломана со стажем, который подцепил блуждающий трек много месяцев назад и взращивал внутри себя полноценный хит.
Холодная вода, ватные палочки и алкоголь обычно выправляли положение.
Дверь в ванную комнату была распахнута. Первое, что Джон увидел, – блестящий от света кафель в кровавых разводах под ногами. Потом взгляд его переместился на ворох красных полотенец и смятых салфеток под раковиной. Разбитое зеркало. Сорванная наполовину занавеска. Он подошел к ванне и заглянул внутрь. Резкий позыв рвоты болезненно сжал желудок, и Джон едва удержался, чтобы не блевануть прямо сейчас. Голова закружилась, ноги сделались ватными. Джон тяжело оперся о скользкий от крови край ванны.
– Парни! – крикнул он так громко, что вопль прорвался сквозь тишину в голове. – Парни, мать вашу! Живее сюда!
На дне ванны среди окровавленных салфеток лежал новорожденный младенец. Его крохотное тельце было опутано пуповиной, череп покрыт красными пятнышками, а крохотный рот искажен в беззвучном крике. Младенец шевелил ручками и ножками, похожий на заводную куклу, а черные глаза, казавшиеся слишком большими для такой маленькой головы, вращались в глазницах.
Первым заглянул Джордж, и его сразу же вырвало под ноги, на красивые лакированные ботинки.
Слух постепенно возвращался, голова наполнилась звуками. Джон вывалился из ванной в комнату, жадно вдыхая свежий воздух. Захотелось прочистить ноздри, откашляться. Он сел на край кровати и молча наблюдал за реакцией Ринго и Пола, которые тоже зашли в ванную комнату. Младенец не плакал, но издавал какие-то кряхтящие, попискивающие звуки, их было слышно даже из комнаты.
– Что там у нас с директивами по такому случаю? – спросил Пол, вытирая кровь на губах рукавом рубашки. Ехидно так спросил, не сдерживая улыбки.
Джон, не ответив, достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся. Директив по такому случаю не было. Вернее, он о них не знал. Хотелось позвонить Войцеху прямо сейчас, но здесь был не его район: Обводный курировали аранжировщики Саши Крюкова, сидящие неподалеку от автовокзала.
Было невыносимо душно. Вдобавок комнату наполнил едкий запах блевотины и крови.
Докурив, Джон набрал Крюкова.
– Не смогли чисто? – поинтересовался Крюков вместо приветствия. Он, конечно, был в курсе операции в своем районе.
– Ага. Много крови, дверь немного попортили, и мальчик на ресепшене явно охренеет от происходящего… – Джон помолчал. – Ты, случайно, не в курсе, что делать с новорожденными младенцами?
– С чем? Он тоже заражен?
– А как это понять? – Джон нехотя зашел в ванную, обогнул лужу рвоты и склонился над младенцем. – Он весь в крови. Пуповина, какие-то куски плаценты или чего там. Ага. Глаза черные полностью. Заражен.
– Ну вот ты сам и ответил на свой вопрос, – сказал Крюков. – Валите оттуда, я через семь минут буду.
– Босс, мы не понимать, что делать! – Пол хихикнул из-за спины. – Телка скоро очухается.
– Несите ее к машине, – велел Джон, не сводя взгляда с младенца. – Этого я сам прихвачу.
– Его тоже? Серьезно?
– А что ты собираешься с ним делать? Тут оставить? Чтобы его отвезли в больницу, выходили, а он потом стал заражать других?
– Зачем его выхаживать? Одним больше, одним меньше. Твари божии в ванных хостелов не рождаются…
– Занимайтесь женщиной. А этих двоих – в Студию. Там разберутся.
– Как скажете, босс. – Пол снова хихикнул. – Вы знать, что делать.
Младенец повернул крохотную голову и уставился на Джона черными глазами, выпирающими из-под синюшных век. В его покряхтывании и постанывании Джон вдруг уловил гармонию звуков, сформировавшуюся красивую мелодию, протянувшую ростки к его ушам. Джон встряхнул головой, отгоняя наваждение, схватил несколько полотенец и завернул в них младенца с головой, как щенка. Младенец набрал побольше воздуха и заревел уже по-настоящему, не стесняясь.
– Живее! – рявкнул Джон, проходя мимо остальных участников группы в коридор.
Джордж, как самый рослый, как раз переваливал женщину через плечо.
Как-то Войцех говорил:
– Звук – это волна. Представь, что ты стоишь на берегу безбрежного океана, расставив руки, загоревший, в плавках. Ты счастлив, потому что твое лицо греют лучи солнца, ноги по щиколотку в теплой воде. Океан же ленив и нетороплив. Одна волна накатывает на другую, шуршат песок и ребристые ракушки. И вот откуда-то с горизонта приходит большая волна. Ты видишь ее, готовишься к ней, но все равно оказываешься бессилен перед ее натиском. Она окатывает тебя с головой, сбивает с ног, кружит в пене, наполненной водорослями и песком, тащит за собой в глубину. Страшно? Еще как. Нравится? Безусловно. Едва ты оказываешься на ногах, следующая волна, больше предыдущей, снова хватает тебя и тащит, тащит в океан. Ты больше не владеешь своим телом, отныне оно подчинено бесконечным волнам звука в этом океане мелодий.