Снова заболело плечо, и боль распространилась вглубь и вниз. Джон оттянул футболку правой рукой и смог разглядеть на плече черно-синий синяк, уходящий под мышку, к ребрам.
– Теперь главный вопрос, – пробормотал он, еще раз оглядываясь. – Что произошло?
Он подошел к окну и выглянул. Ночь. Незнакомый район, вдалеке видны полосатые красно-белые трубы, вокруг зелень и проступающие крыши гаражей и пятиэтажек. Сам он, судя по всему, этаже на девятом или даже повыше. Внизу размытые пятна уличных фонарей, детская площадка, ряд велосипедов вдоль тротуара. Вдалеке, если приглядеться, различимо сияние большого города. То есть Ленобласть, километров сорок от города, а то и больше.
Занесло. Но как?
Мысли ворочались неторопливо и тоже как-то болезненно. Джон заковылял к двери, стараясь не нагружать левую ногу и плечо. Вспомнил снова, мимолетом, как ударил кого-то и содрал в кровь костяшки пальцев. Helter Shelter. Проверил: точно, на костяшках содрана кожа.
Джон остановился у двери, и только сейчас в голову пришла шальная мысль: а что, если это все ловушка? Вдруг те самые меломаны, которые бежали со всех сторон к машине в проулке возле Лиговского, затащили его сюда и ждут, чтобы он открыл дверь и вышел к ним – не надев беруши, без «дуделки», без носков и какого бы то ни было оружия?
Нонсенс. Но ведь один раз Джон уже терял память. Бывало.
Полгода назад он пришел к Войцеху в его небольшой запыленный кабинет на сорок втором этаже «кукурузы» у Охты. Войцех, как всякий уважающий себя аранжировщик, развел в кабинете пошлую рабочую среду: забил шкафы со стеклянными дверцами разными книгами и папками, поставил три монитора с изогнутыми экранами, гудящий разноцветный системный блок и ноутбук в придачу. На стенах развесил дипломы и медальки – награды от продюсеров, обзавелся миниатюрным холодильником для алкоголя. За дверцей с голубой подсветкой лежали бутылки вина, коньяка, виски… и обязательно несколько баночек «Жигулевского».
Джон принес Войцеху ворох папок. В каждой лежали личные дела участников Оркестра, которых продюсеры рекомендовали в команду. Джону предстояло набрать группу – квартет способных ловцов меломанов. Он мучился уже вторую неделю, погружаясь в пучину историй, карьерных вершин и личных крахов, перипетий судеб и неожиданных поворотов. Лица с фотографий превратились в неразборчивые штрихи, буквы сливались, имена и фамилии стирались из памяти мгновенно. Джон не знал критериев, градаций. Он боялся ошибиться в выборе, поэтому, испытав на досуге острый приступ синдрома самозванца, отправился к Войцеху за советом.
Войцех сидел среди мониторов, как король. Жевал губами сигарету. Гладил седую бороду. Улыбался.
– Милый друг, – сказал он, даже не взглянув на стопку папок, которую Джон положил у него перед носом. – Это ни к чему. Ты заблудился в четырех соснах, вот что я тебе скажу. Перегрузился. Так бывает с новичками на любой должности. Вот ты профессионал своего дела, а вот уже ноль без палочки. И все приходится начинать заново.
– Очень ценю твою заботу, но ты можешь помочь? – спросил Джон. Он знал, что Войцех поможет. Но Войцех любил болтать, и не в его правилах было упускать подвернувшуюся возможность.
– Как вас теперь величать, Павел Васильевич?
– Джон.
– Андерсон? Бон Джови? Элтон?
– Просто Джон. У нас нет фамилий.
– Отныне и вовеки веков. – Войцех продолжал улыбаться. – Так вот, новоиспеченный Джон, скажи: что ты знаешь о меломанах?
– О, это уже перебор. Я пришел за помощью, а не сдавать экзамен. Давай к делу.
– К делу, к делу. Я и так перешел к делу. Запоминай, мой друг. Меломаны совершенно неагрессивны, если на них надеты наушники, да? Значит, тебе в группу не подойдут бывшие полицейские, военные и господа из разных адреналиновых профессий. Они любят выпендриваться, это лишнее. Идем дальше. Статистика показывает, что блуждающий трек попадает к молодым людям от двадцати до двадцати семи лет. Почему такой срез? Это те, кто покупают себе дешевые наушники, любят постоянно слушать музыку и делают татуировки. Они еще не зарабатывают столько, чтобы купить оригиналы, и не вкалывают в офисах, поэтому у них много свободного времени на то, чтобы гонять треки в плейлисте бесконечно долго. А, и еще почти всегда наши меломаны – люди с тонкой душевной организацией. Считается, что бесы легко проникают в душу к тем, кто влюблен. Особенно если влюблен трагически и безответно. Поэтому нет смысла брать качков, чересчур спортивных людей и тех, кому больше, ну, скажем, сорока трех.
– А кто остается?
– Умные, уравновешенные люди от двадцати семи до тридцати пяти, увлекающиеся ранее музыкой, но в меру. Возможно, бывшие музыканты: они более эмпатичны к меломанам. Твоя задача в том, чтобы члены группы не конфликтовали между собой, понимали общую цель и, главное, доставляли меломанов в Студии звукозаписи в целости и сохранности. Мы ведь заботимся об одержимых.
Сейчас Джон смотрел на закрытую дверь и раз за разом прокручивал в голове разговор с Войцехом.
Меломаны неагрессивны, зачастую истощены длительными танцами, не проявляют интереса к окружающему миру. Возможно, в этой квартире их вообще нет.
Но с другой стороны, меломаны швыряли кроссовки, кидались на Джона и остальных, преследовали машину, и все это в разгар дня в центре города. Не считая того, что Джон не запомнил. Пальцы в крови, ноги в порезах. Болит голова. Синяки. Что-то случилось.
Он решился, осторожно подошел к двери и открыл ее. Узкий коридор с грязным ламинатом и следами от содранных обоев. Слева – входная дверь с выбитым глазком. Ровный пучок света разрезал темноту надвое. Справа – дверная рама с торчащими щербатыми осколками. За рамой Джон разглядел кухню: край стола, небольшой холодильник, микроволновку на нем, столешницу и батарею под подоконником. Возле батареи, поджав ноги, сидела обнаженная Йоко.
Мимолетное воспоминание всколыхнулось в голове.
Он тащил Йоко за волосы от лифта, по серому кафелю, по этому вот коридору. Обматывал ей руки кусками разорванной футболки, туго затягивал на запястьях и вокруг батареи. Йоко не сопротивлялась, только болтала головой из стороны в сторону и поглядывала на Джона глазами, наполненными дымом.
Зачем он ее приволок сюда? И что это все же за место?
Руки потянулись к ушам. Мизинцами Джон нащупал в ушных раковинах мелкие рыхлые бороздки. Боль от прикосновения резко стрельнула в голову и породила новые воспоминания.
Джордж. Болтливый Джордж с миллионом бизнес-идей в голове. В тот момент, когда Джон разглядывал Йоко в багажнике, на Джорджа прыгнул меломан с молотком наперевес и сильным ударом сломал ему челюсть. Джон видел, как челюсть сместилась вниз и вправо, лопнула кожа и в стороны брызнула кровь. Пол крикнул что-то, а меломан ударил еще раз, вышиб левый глаз Джорджа, погрузив конец молотка глубоко в глазницу.
Потом: Пол забирался на крышу автомобиля.
Потом: Джон бежал по улице с Йоко на плече. Крепко прижимал ее красивые ноги левой рукой. Кричал на кого-то зло, расталкивал толпу.
Потом такси. Нерусский водитель, совершенно не удивившийся обнаженной, окровавленной девушке и мужику, у которого из ушей тоже текла кровь. За наличку домчал куда надо.
В горле пересохло. Плечо болело от удара. Что было до этого? Что произошло потом?
Джон зашел в кухню, осторожно открыв дверь и стараясь не наступать на осколки стекла. В кухне затхлый воздух пропитался запахами пота, крови, рвоты. Ушей коснулась слабая, едва уловимая мелодия. Будто невидимые пальцы неторопливо перебирали гитарные струны.
Йоко не шевелилась. На табуретке у стола лежал рюкзак, Джон сразу направился к нему, вытряхнул содержимое, с надеждой выискивая телефон. Две сигаретные пачки, стики, коробка спичек, водительские права, пачка мармеладок, зарядка, несколько шнуров, пауэрбанк и планшет.
И никакого телефона, конечно.
Он закурил и, пока втягивал дым короткими нервными затяжками, обшарил полки в тумбочках, осмотрел холодильник, раковину – и под раковиной тоже проверил, – выглянул из окна. Ничего не нашел, кроме старой пыльной посуды, обрывков газет и кусочков фольги. Еще был рулон скомкавшейся ваты желтого цвета. Джон отщипнул несколько кусочков и запихнул в уши. Боль немного поутихла и сместилась в область лба, прямо над глазами и потяжелевшими веками.
– Итак.
Не хотелось, но иного выхода не было. Джон присел перед Йоко на корточки, взял за подбородок и поднял голову. Ее лицо оказалось на уровне его лица. Рот приоткрылся. Йоко была красива для своих тридцати пяти. Сейчас ее портили только кровавые подтеки и густые татуировки, расползшиеся от тонкой шеи, между грудей, вокруг пупка, перекинувшиеся на бедра, на спину, спустившиеся к выбритому лобку и по ногам до стоп. Татуировки не значили ничего, это были просто черно-серые узоры, как кровеносные сосуды или нервная система из краски под кожей. А что еще вернее – вырезанные на коже музыкальные дорожки для невидимой иглы, высекающей из людей заразную музыку.
– Очнись, давай. – Джон звонко похлопал Йоко по щекам. Хотелось говорить. Чтобы не было тихо. – Приходи в себя, ну. Может, что полезное скажешь.
Согласно отчетам, меломаны не умели разговаривать. Но они раньше и не вели себя как зомби из фильмов ужасов.
Йоко внезапно пришла в себя и уставилась на Джона. Дым плескался в ее глазах. Руки дернулись, напряглись, натягивая куски ткани на запястьях.
– Тише, тише. – Джон все еще держал Йоко за подбородок. – Скажешь что-нибудь? Понимаешь меня? А?
За полгода работы в группе ему ни разу не приходилось вот так налаживать контакт с меломанами. Задачи были другие, тривиальные. Поймать – обезвредить – довезти до Студии – сдать.
Йоко не ответила, но ее веки закрылись наполовину, шея расслабилась. Йоко как будто впала в транс и стала медленно двигаться в такт музыке, которую слышала только она. Недаром меломанов сравнивали с одержимыми. Музыкальный бес лишил ее человечности. Она бы