– А это кто такие? – спросил Бальтазар. – Первым столпником, насколько я знаю, был святой Симеон в Сирии, он первый придумал стоять и молиться на столпе. Но что есть антистолпник?
– А вы подумайте, – улыбнулся Желле. – Какая, по-вашему, фигура настолько противоположна столпу, что может быть справедливо названа антистолпом?
– Антистолп… Хм! – Бальтазар задумался. И его осенило: – Неужели это колодец, в который спускается человек?
– Точно! Колодец – это и есть антистолп. Настолько узкий колодец, что в нем можно только стоять. Такие колодцы бывают разной глубины. Сперва антистолпник стоит в неглубоком колодце, и его голова торчит наружу. Проведя там достаточное время, он перебирается в другой колодец, поглубже, в котором до верха достает только макушка. Затем – в колодец еще более углубленный, глубиной в десяток рейнских футов[3].
– И много здесь таких антистолпников? – спросил Бальтазар.
– Это ведает только аббат. Кстати, рассказывают, что юродивые аскеты иногда имитируют подвиг антистолпников, но переворачивают его с ног на голову, как юродивые обычно и делают со всем, за что только ни возьмутся. Они накрывают колодцы специальными досками-колодками для фиксации ног и висят вниз головой. Со стороны это выглядит так: колодец закрыт деревянной крышкой, в центре которой две прорези для ног, а из тех прорезей торчат ступни юродивого пятками вверх, сам же он висит под крышкой, будто спящая летучая мышь. Но если антистолпники годами стоят в своих колодцах, подвизаясь с терпеливым упорством, то юродивые постоянством не отличаются: они часто переходят от одного вида аскезы к другому, ведь главные принципы юродства во Христе – это нестабильность, непредсказуемость и неожиданность.
Беседуя, Желле с Бальтазаром вышли из прохода в обширное помещение и оказались на первом монастырском этаже. Там Желле представил Бальтазара аббату Карлу-Густаву, чья келья была ближайшей к лестнице. Собственно, Желле, только затем и повел Бальтазара в монастырь. Чтобы познакомить его с аббатом.
Карл-Густав встретил Бальтазара с неподдельным радушием. Рассказал, что он родился в деревушке Кесвиль, но образование получал в Базельском университете, где Бальтазар одно время преподавал на кафедре теологии, а также был капелланом студенческой общины. Воспоминания об университете согрели сердца обоих и заставили пожилого аббата пустить просветленную слезу.
Бальтазар отметил, что у аббата весьма приличная библиотека, он увидел в ней в том числе тома на греческом и с удивлением обнаружил весьма редкую книгу – трактат Григория Паламы, архиепископа Фессалоникийского, «Антирретики против Акиндина».
– И вы это читали? – спросил он аббата.
Тот утвердительно кивнул.
– Невероятно! – восторженно воскликнул Бальтазар. – Я еще не встречал никого, кто прочел бы этот труд. Позвольте же спросить вас: каково ваше мнение по поводу доктрины Паламы о соотношении божественной субстанции с манифестациями божественных энергий?
– Честно говоря, я был немного в замешательстве, когда прочел сей трактат, – отвечал аббат. – Во-первых, я отметил, что Палама в вопросе о субстанции, ее силах и свойствах явным образом противоречит святым Августину и Фоме, но не это привело меня в замешательство. В конце концов, от восточных схизматиков и не следует ждать согласия с нашими западными святыми учителями Церкви. Но, во-вторых, то, как Палама описывает божественную субстанцию, странным образом тронуло меня за душу. От этих описаний на меня повеяло некоторым… я бы сказал, ужасом. И я против воли проникся этими веяниями. У наших западных теологов, от Илария Пиктавийского, или даже еще раньше, от Тертуллиана и до Фомы Аквината, Бог представлен как величественное, но рационально понятное существо – понятное даже в своей бесконечности и непостижимости. Но то, что Палама пишет о Боге, выбивает почву из-под ног. Ты начинаешь ощущать Бога как некую умопомрачительную бездну, перед которой немеет язык, да что там язык – немеет сам разум, парализованный какой-то запредельной жутью. Признаюсь, на меня это произвело неизгладимое впечатление. Этот грек, может быть, и схизматик, однако он проник в такие тайны, куда наши теологи даже и не пытались заглянуть. Он различает в Боге манифестации божественности и некую сверхбожественность, запредельную по отношению даже к самой божественности, – сверхсущностную сущность, которую даже в принципе невозможно наименовать, она совершенно неуловима для мысли, для логического определения и не только непостижима, но даже сверхнепостижима. Когда я читал это, а я читаю внимательно, разжевывая и высасывая каждое слово, то вдруг ощутил себя зависшим над такой пропастью, в которую не то что заглянуть страшно, но жутко даже просто задуматься о ее абсолютно непостижимом бытии.
– Интересно, – пробормотал Бальтазар задумчиво и, вспомнив о цели своего визита, спросил: – Да, кстати, ваше высокопреподобие, хотел спросить вас об этом злосчастном послушнике, совершившем убийство. Что это за человек? Меня интересуют любые подробности о нем, о его характере, о его интересах.
– Боюсь, не смогу вам рассказать никаких подробностей о нем, но вам сможет помочь в этом наш приор, отец Эверхардус.
Аббат подергал шнурок, висевший на стене, и где-то за стеной раздался приглушенный звон колокольчика, после чего в настоятельские покои вошел монах, которого аббат тут же отослал за приором.
Приор Эверхардус, ненадолго заглянувший к аббату и спрошенный про послушника-убийцу, ответил, что больше всех сможет рассказать про него наставник новициев отец Рейнард, который беседует со всеми послушниками, отвечает на их вопросы, разъясняет им все – от вещей простейших и элементарных вроде правил правописания до самых сложных и возвышенных, каковы вопросы экзегетики и теологии.
Рейнард, призванный к аббату, вошел вкрадчиво, с какой-то двусмысленной полуулыбкой. Его появление напоминало вхождение острейшего ножа в податливую, мягкую плоть. Бальтазар внимательно всмотрелся в этого пожилого, но довольного крепкого и статного монаха с осанкой аристократа, чтобы понять, что именно в его облике вызвало эту ассоциацию с ножом, рассекающим плоть, и понял наконец: это были водянисто-блеклые серые глаза, в глубине которых притаился отточенный разум.
От Рейнарда Бальтазар впервые услышал имя послушника-убийцы – Дидерик. Рейнард описал его как молодого человека, которому присущи одновременно пытливое любопытство и некоторая отрешенность. Глаза Дидерика, рассказывал Рейнард, часто блуждали – знак того, что юноша был погружен в свои мысли и так пристально следил за их движением, что двигались и глаза его, как бы следя за некими объектами, перемещавшимися в поле зрения. Рейнард не раз замечал беззвучное шевеление его губ во время разговора с ним, когда Дидерик слушал Рейнарда; в эти моменты глаза послушника светились внимательным интересом, а губы меж тем шевелились, как будто он молился в уме или вел мысленный диалог.
Главным предметом любопытства Дидерика в разговорах с Рейнардом были вопросы, связанные с грехопадением прародителей Адама и Евы. Его интересовала не столько догматическая сторона грехопадения, сколько обстоятельства, которые сопутствовали акту грехопадения. Дидерик расспрашивал о подробностях процесса соблазнения Евы дьяволом через змия. Каким образом дьявол разговаривал посредством змия? Он был внутри змия или овладел им дистанционно? То есть проник ли дьявол в Рай, в Эдемский сад, сидя внутри змия, как в оболочке или в сосуде, либо пребывал за границей Рая и управлял змием оттуда? Интересовало его также воздействие плода древа познания на душу и тело: какие изменения вызывал плод в человеке? И что ощутила Ева внутри себя, как только вкусила плод? Ведь если Ева, вкусив, пошла соблазнять Адама и убедительно уговаривала мужа тоже вкусить, значит она чувствовала сильнейший восторг, не так ли? А если плод познания производит состояние восторга, то как же потом восторг переходит в чувство стыда и неприязни друг ко другу? Ведь именно эти чувства овладели прародителями, согласно Книге Бытия.
Интересовала Дидерика реакция Бога на согрешение прародителей. Зачем Он, как написано, сделал Адаму и Еве одежды кожаные, в которые их облачил? Почему, изгоняя согрешивших из Рая, Господь изрек: «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно»?
Почему первым ребенком Адама и Евы, зачатым и рожденным после изгнания, стал убийца Каин, а вторым – праведник Авель? Нет ли в этом какого-то символического, аллегорического смысла?
– Дидерик высказал довольно странное предположение, – рассказывал Рейнард. – Быть может, говорил он, у Адама и Евы вовсе не было детей, но первая же попытка супружеского совокупления убила их? Похоть и сладострастие совокупления, испытанные ими впервые, оказались настолько сильными и глубокими переживаниями, что это стало для них отравой, и они умерли в тот самый момент, когда сей низший вид наслаждения дошел до своего пика, вызвал у них любовные судороги, паралич, сумасшествие и смерть. Собственная похоть убила их, а Моисей, описывая потом историю Адама и Евы в Книге Бытия, аллегорически изобразил их гибель в образе Каина, якобы родившегося у них. В сущности, Каин есть символ убийственного плода похоти, ведь, как пишет святой апостол Иаков в своем соборном послании: «Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть». Кроме того, в Книге Бытия про совокупление прародителей сказано: «Адам познал Еву, жену свою»; но что значит познать Еву? Это означает познать грех во всей его глубине, на дне которой притаилась смерть. Бог ведь обещал Адаму, что тот умрет в день, когда попробует запретный плод. А ведь все это совершилось в течение одного дня: грехопадение, изгнание из Рая и совокупление. Наверняка грехопадение произошло на заре, а совокупление изгнанников – после заката, во тьме наступившей ночи, под самый конец того рокового дня. Вот и вышло, что в день, когда вкусили запретный плод, они и умерли, заканчивая день пляской похоти, которая стала для них пляской смерти. Это было очень странное предположение, и я, – говорил Рейнард, – заметил на это Дидерику, что если Адам и Ева умерли во время своего первого совокупления, то как же произошел весь род людской? Срежь растение на корню – и оно не сможет дать плодов. Если Каин – это аллегория смерти, постигшей Адама и Еву, если их убила собственная похоть, убила бездетными, то откуда же взялись все мы? Дидерик ответил, что, значит, у рода людского были другие прародители. Но кто они, возразил я, если не было иных людей, кроме Адама и Евы? На это Дидерик отвечал мне, что вторая пара прародителей, заместившая погибших Адама и Еву, могла вовсе и не быть людьми. Но если наши прародители – не люди, возразил я, то мы, их потомки, почему же суть люди? И Дидерик с усмешкой произнес: «А разве мы – люди? Мы зверообразные живые мертвецы, а не люди. Мы твари, которые не имеют образа Божия в себе, ибо дьявол произвел нас из скотов, смрадными устами своими вдохнувши разум в их жалкий звериный мозг. Мы – дьявольский флюид, вошедший в звериное естество». Когда Дидерик говорил это, глаза его светились гнилым, холодным полусветом. Улыбка проступила на устах, будто разрез смертельной раны. Юноша явно был глубоко убежден в том, что говорил, и все мои возражения стекали с него, как с гуся вода.