Воспоминания о Дидерике омрачили благородный лик наставника новициев.
– Благодарю вас, отец Рейнард, за столь ценные сведения, – задумчиво произнес Бальтазар и обратился к Желле: – Нам нужно поговорить с врачом и с инфирмарием, расспросить их о Дидерике и женщине, убитой им. Возможно, и кто-то из больных, знавших Дидерика, может быть нам полезен.
– А с самим Дидериком вы будете говорить? – спросил Желле. – Он сейчас в тюрьме при магистрате.
– С Дидериком поговорим в последнюю очередь, – отвечал Бальтазар.
Он открыл книгу с трактатами Альфройда, которую Желле принес ему почитать. Меж страниц покоилась шелковая закладка: в том месте начиналось пресловутое рассуждение о готической архитектуре, на которое прежде ссылался Желле. С этого места и начал читать Бальтазар.
Едва он прочел первое предложение, как ощутил, что написанное завораживает, обволакивает его сознание, будто текучая древесная смола. И он погружался в текст, скользил и плыл по нему, не в силах вырваться из липкой сладости слов:
«Человек вытягивается к Богу, устремляется к Нему как к некоему объекту над собой. В устремлении этом есть голод и томление. Сие вытягивание, прежде всего, ощутимо в архитектурном стиле готики. Каждый элемент этого стиля тянется ввысь и вместе с собой увлекает души людей, собравшихся в храме для молитв. Душа невольно принимает в себя отпечатки смыслов, заложенных в архитектурных формах, и вместе с ними тянется ввысь – с истомой и некоторым исступлением. В нашей католической мистике есть воспаленность и в то же время холод, есть страсть и в то же время дисциплина, странно сочетается экстатическое опьянение с суровой дисциплинированностью. В храме чувствуется холод и томление, в нем много человеческого, но есть и уход всего человеческого ввысь, к Богу. Никогда нет чувства, что мы останемся в храме с Богом, сошедшим к нам, и что нам от этого тепло. Бог не сходит к нам, мы должны тянуться к Нему, как тянутся готические храмы. Готика есть и во всей католической мистике, во всем складе религиозного опыта нашего западного христианства. Из готического религиозного опыта рождается вся католическая культура. Все великие достижения и пленительные красоты ее творятся страстным устремлением человека ввысь, готическим вытягиванием.
Но сие экстатическое вытягивание за пределы всего человеческого, воплотившись и застыв в каменных архитектурных формах, вредно и даже пагубно действует на больные души, которые так нуждаются в покое и устойчивости, тогда как все, что окружает их – стены и своды, – все побуждает к порыву, к устремлению, к полету. Готика кружит голову и выбивает почву из-под ног у тех, кого душевная болезнь расшатала настолько, что подуй на них – и они полетят в пропасть, которую носят в самих себе, в бездонной глубине собственных сердец».
Пальцы, державшие книгу, дрожали, холодная испарина выступила на лбу. Бальтазар поднял руку, чтобы вытереть влагу с лица, но почувствовал вдруг, что ладонь прилипла ко лбу – кожа приморозилась к коже. Пар поднимался от дыхания. Холод пронизывал до костей, и сами кости, ощутил он, стали хрупкими ледышками. Черные буквы трактата на белом, чуть сероватом, с едва заметной прожелтью, листе казались зубами, что клацают друг о друга – то ли от хлада, то ли от людоедского нетерпения. Аккуратные рукописные строки, выведенные уверенной рукой опытного переписчика, подрагивали, примериваясь к человеку, склонившемуся над ними, готовые наброситься на его разум, раскромсать его и сожрать.
Бальтазар понял, что происходит с ним. Запретные фразы! Он впервые ощутил силу их воздействия на душу. Состояние затравленного отчаяния и ужаса, которое он видел на лице Желле – тогда, на лестнице, – теперь оно овладело им самим. Эта тень принесла с собой понимание, что фразы суть знаки какой-то чудовищной истины, скрытой за плотно сжатыми устами тайны; но уста иногда приоткрываются для еле слышного шепота, и этот неразборчивый шепот приносит ужас, которым души избранных отзываются на запретные фразы, обмирая от легкого дуновения невыносимой истины, неподвластной осмыслению.
Желле, принесший книгу Бальтазару, наверняка не почувствовал запретных фраз в этом пассаже про готическую архитектуру, как и сам Бальтазар не понял, что произнес запретную фразу, когда процитировал для Желле анонимное высказывание про ужас, превозмогаемый со дна. Одна и та же запретная фраза скрывает свою силу от одного и открывает ее другому, находя себе избранника, способного ощутить страшное веяние непостижимой истины. Если бы фразы одинаково действовали на всех, то их манифестации давно бы уже были признаны всеми и началась каталогизация запретных фраз, они стали бы объектом философских и теологических исследований. Но фразы пожелали остаться неуловимыми для разума и науки…
Бальтазар поймал себя на том, что размышляет о запретных фразах как о живых разумных существах – субъектах, а не объектах, – и непроизвольно улыбнулся. Он только что был инициирован, получил посвящение в мистерию запретных фраз, которые перестали быть для него чем-то сомнительным и отвлеченным, но стали живой реальностью, хотя и продолжали оставаться загадкой.
«Интересно, сколько вообще человек посвящено в эту мистерию так же, как посвящен и я? – подумалось ему. – Сколько нас, таких избранников? Или мы не избраны, а прокляты?»
Внезапно ему пришла на ум зловещая метафора:
«Весь мир, весь универсум – это труп, один гигантский труп, сшитый из множества расчлененных мертвецов, а запретные фразы суть швы, которыми прошито чудовищное мертвое тело».
Он даже потряс головой, словно хотел вытряхнуть из сознания эту мысль, но в ней была своя противоестественная притягательность, мысль завораживала своей мрачной красотой и внутренней правдой, которую он в ней ощутил.
Бальтазар продолжил чтение книги, однако больше не встречал в ней фраз, что отозвались бы непроизвольным ужасом в его душе.
Из всех, с кем Бальтазар беседовал в монастыре и в лечебнице, собирая сведения о Дидерике и его жертве, наибольшее впечатление произвели на него двое: во-первых, наставник Рейнард, а во-вторых, душевнобольной Филиберт, который дружил с Дидериком – насколько вообще возможна дружба меж помощником инфирмария и тем, кого инфирмарий с помощниками лечат по указаниям врача.
Филиберт рассказал Бальтазару, что женщина, которую убил Дидерик – звали ее Клементина, – была любовницей Дидерика. Клементина была уродлива, жирна и безобразно неопрятна. Она считала, что ее превратили в свинью с помощью колдовских чар, и лишь временами к ней возвращался человеческий облик вместе с человеческим сознанием, словно краткие проблески солнца среди грозовых туч. Когда она поступила в лечебницу и Дидерик узнал от инфирмария про наваждение, которое затмило ее разум, то сразу воспылал к ней страстью. Клементина, колыхаясь жировыми складками бесформенного тела, ползала на четвереньках, ртом подбирая с пола еду, хрюкала и взвизгивала, на ходу испражнялась и мочилась, не задумываясь о приличиях, а Дидерик пожирал ее глазами, пламенеющими страстью. Высокий, статный, молодой – настоящий красавец, – он был пленен этой жирной смердящей тушей, в глазах которой лишь изредка вспыхивали проблески разума. Он приносил ей еду, которой Клементине вечно не хватало, кормил ее с рук, подбирал куски, выпадавшие изо рта, и бережно вкладывал обратно в рот. Расчесывал ей волосы гребнем, протирал мокрой ветошью необъятные телеса. Он выглядел заботливым крестьянином, что ухаживает за домашней скотиной, но смотрел на ту «скотину» с таким вожделением, с каким смотрят на прелестных девиц.
Дидерик просил Филиберта быть свидетелем на его свадьбе с Клементиной. Сказал, что молился святому Тарасию, и тот обещал устроить их с Клементиной брак в высших сферах. На вопрос, что за святой такой – Тарасий, отвечал несколько уклончиво, что это, дескать, восточный патриарх.
Филиберт рассказывал внятно и обстоятельно, в его глазах светился здравый смысл, и Бальтазар удивлялся: что делает столь разумный человек здесь, в лечебнице для душевнобольных?
Он поговорил с инфирмарием Йорианом о Филиберте, и тот рассказал, что Филиберт одержим и сам рассказывает об этом, но одержим, по его словам, не демоном, а человеком, явившимся из какой-то другой эпохи и вселившимся в тело Филиберта, точнее сказать, ему в голову.
– Да вы его сами расспросите, – посоветовал Йориан.
– А разве можно расспрашивать душевнобольного про его болезнь? – усомнился Бальтазар.
– Этого – можно, – заверил Йориан. – Расспрашивайте смело, без всяких предосторожностей. Он вам все расскажет. Ибо словоохотлив и красноречив. Врач говорит, что для него такие разговоры, возможно, даже и полезны.
Филиберт был явно польщен вниманием к своей особе и с охотой начал рассказывать о себе:
– Мое внешнее имя Филиберт ван дер Хайде, а внутреннее – Конрад Скотински. Филиберт ван дер Хайде родился недалеко от Эйндховена, здесь, в Северном Брабанте. А Конрад Скотински родился в Лодзе, это в Польше.
– Польша? Вы имеете в виду Речь Посполиту? – уточнил Бальтазар.
– Отнюдь. Конрад Скотински жил именно в Польше – не в Речи Посполитой, которой Польша была некогда, но к тому времени быть уже перестала. Позвольте, я буду говорить о Конраде Скотински как о себе самом, а не о постороннем лице, так мне будет легче. Я, Конрад Скотински, занимался серой магией. В отличие от черной и белой, серая магия не преследует цели добра и зла, она лишь удовлетворяет любопытство. Кроме прочего, серая магия позволяет путешествовать сквозь время. Для этого нужно вызвать демона, но это не страшно, этот демон не из тех, кого следует по-настоящему опасаться, демон мелкого разряда, он даже не имеет права заключать договор о продаже и покупке души, поэтому вынужден оказывать свои услуги бесплатно. Демоны, они ведь подразделяются на категории – по степени зла и опасности, а также по роду деятельности. Так вот, этот демон из самой никчемной категории, в смысле, он беззлобен и безопасен, а род его деятельности не направлен против человека. Это – демон любопытства. А я, должен признаться, с детства был чрезвычайно любопытен – до дрожи, до пузырящейся слюны. Вызвав демона, я спросил его: может ли он отправить меня в будущее – на миллион лет вперед? Это я погорячился, конечно. Надо же такое ляпнуть: миллион лет! Демон рассмеялся, но не злорадно, не инфернально, а вполне по-человечески, и сказал, что миллион – это уж слишком, он же не всемогущий, у него скромные возможности. И потом, путешествовать сквозь время – словно кости кидать: заранее не знаешь, что тебе выпадет. Демон объяснил мне, что путешествовать сквозь время можно только в одну сторону – в будущее, прошлое недоступно никому, ни демонам, ни людям, ни святым ангелам, и даже сам Бог не вмешивается в прошлое и не изменяет его, ибо это противно принципу божественной правды – отменять бывшее и делать его не бывшим. Лишь тот, кто отправился в будущее, возвращается потом в то самое прошлое, из которого начал свое путешествие. Бог наложил запреты на времена, разрешив нам существовать лишь в настоящем, прошлое – только вспоминать, а будущее – предполагать либо, в крайнем случае, прозревать. Но есть лазейка, с помощью которой можно обойти запрет. Демоны нашли ее и проникают в будущее, чтобы составить его карту. Демоны – картографы будущего. П