– Сердце вдруг заболело. Позвал вас, но вы меня не слышали. Прикоснулся – вы и не почувствовали. А потом словно раскаленная игла вонзилась в сердце, и вот… Впрочем, пустяки! Отец Ханс, у меня интереснейшие новости. Прошлой и сегодняшней ночью мы с птицеловом подслушивали наших монахов – кто какие звуки издает…
– И что же? – Глаза Бальтазара обжигающе вспыхнули.
– Тринадцать! Тринадцать братьев издают совсем не голубиные звуки при молитве. Знаете, даже странно было все это слышать. Один посвистывает, в точности как синица. Еще один каркнет, как ворон, потом хрюкнет, как боров, а потом издаст и вовсе непристойный звук, словно пускает смрадные ветры. Но сей брат из разряда юродивых, для таких это в порядке вещей. А вот одиннадцать издавали очень странные звуки, какие-то потусторонние, от них у меня мурашки бежали по коже. Я понять не мог, что за звуки такие, хотя теплилось какое-то воспоминание, будто в детстве мне вроде приходилось подобное слышать. Птицелов же заверил меня, что это голоса козодоев.
– Козодоев? – переспросил Бальтазар. – Это точно? Именно козодои?
– Точно, точно! Птицелов не сомневался. И, скажу я вам, просто удивительно, как нашим монахам удалось извлечь из себя столь чудны́е звуки! Я бы ни за что не сумел такое изобразить губами и языком.
Бальтазар возбужденно зашагал по комнате из стороны в сторону.
– Одиннадцать человек разом, одной сетью! – произнес он. – Неплохой улов! Не зря я притащился сюда, не зря! Слушайте, отец Желле, дорогой мой Желле, вы нашли именно то, что нужно, и теперь должны сделать следующее. Этих монахов с голосами козодоев немедленно взять под стражу. Держать всех в разных помещениях, отдельно друг от друга. Их кельи обыскать. Изъять все книги и записи и внимательно проверить. Искать в них тексты, где встречаются два слова: имя «Тарасий» или «Тарас» и прозвище «Козодой». Тарасий Козодой. Слово «козодой» искать на всех языках: на латыни, на голландском, на каком угодно. Оно может быть написано по-польски или даже по-русски латинскими буквами. Смотрите, как это пишется.
И Бальтазар, достав из ящика с письменными принадлежностями небольшой листик для записок, чернилами начертал на нем два варианта слова: “Kozodoj” и “Kozodoi”. Затем приписал рядом латинское “Caprimulgus”, а также два варианта имени: “Tarasius” и “Taras”. Вручил листок Желле и продолжил:
– Учтите, даже если книга, найденная при обыске, надписана известным именем кого-то из святых отцов и учителей Церкви, все равно надо ее внимательно проштудировать, потому что в тексте могут быть интерполяции. Для этой секты характерно прятать свои еретические писания, вставляя их внутрь святых текстов. Прошу вас, сделайте все без промедления!
Но Желле не нуждался в подстегиваниях. Его глаза уже загорелись, как у гончей, напавшей на след.
У трех из одиннадцати взятых под стражу монахов при обыске были найдены еретические рукописи. В одном случае еретический текст был помещен внутрь сочинения Игнатия Лойолы “Exercitia spiritualia”, в другом случае – внутрь сочинения Августина Аврелия “De Anima et eius Origine”, в третьем случае – внутрь сочинения Гуго Сен-Викторского “De sacramentis christianae fidei”. В первых двух случаях еретический текст оказался сплошной вставкой, в третьем же случае он был разбит на фрагменты, которые помещались в конце различных глав сочинения магистра Гуго. Во всех трех случаях содержание еретических вставок было одинаковым.
Желле принес Бальтазару рукописный том в кожаном переплете с сочинением святого Августина “De Anima et eius Origine contra Vincentium Victorem libri quatuor” и открыл на странице, где между второй и третьей книгами трактата был вставлен еретический текст, написанный по-латыни и озаглавленный: “Tarasius Caprimulgus”. Бальтазар взял у Желле книгу и почувствовал, как нервно подрагивают его пальцы, прикоснувшиеся к бумаге. С первых же прочитанных слов заболела голова, начало подташнивать. Он приступил к чтению, чувствуя, как тело наполняется слабостью, как ломота пиявкой присасывается к мышцам и костям, как душит липкий страх. Бальтазар знал содержание этого проклятого опуса, некогда читал его краткий пересказ, но ему еще не попадался полный текст оригинала, а теперь он увидел его и понял, что весь текст еретического сочинения состоит из запретных фраз. Читать это – словно тонуть в болоте, захлебываясь жидкой грязью, словно подставить обнаженное тело целому рою комаров, ос и слепней, словно провалиться в кошмарный сон. Однако и оторваться от чтения было невозможно. Проклятый и богохульный текст завораживал.
Тарасий Козодой
Земля отрыгнула мертвецов. Они выбрались из братской могилы. Равнодушно взглянули один на другого. Узы, которыми связывала их прежняя жизнь, распались вместе с нею. Незнакомцами, посторонними друг другу, эти бывшие сподвижники и сотоварищи двинулись к перевалу. Поначалу, казалось, они шли группой, но вскоре их пути разошлись. Каждого влекла своя цель.
Великое Кубанское Княжество, выполняя союзнические обязательства перед Объединенным Княжеством Мефодиевки и Шесхариса, послало на юг казачий полк в помощь мефодиевцам-шесхаритянам, когда те отбивались от менизвенов.
Липкие алчные твари – менеджеры-низшего-звена, вкратце прозванные менизвенами, – их вывели ученые в проклятую Научно-Техническую Пору для совершения утраченных ныне ритуалов Маркетинга, этой темной магии, что довела-таки Старый Свет до Крушения.
Менизвены пришли с востока, из-за перевала, и обрушились на Шесхарис, однако с помощью кубанцев были разбиты не только в предгорьях, но и в самом гнезде своем за перевалом, на Афонке.
Обликом менизвены подобны человеку, однако черты лица у них смазаны, как бы окутаны туманом, в котором сверкают голубоватыми искрами людоедские глаза. На месте рта – хоботок, способный вытягиваться метра на полтора, утончаться либо расширяться на конце. Кончиком своего хоботка менизвены могут пролезть в узкую щель, также могут, расширив раструб его, присосаться к голове человека, раструбом охватив лицо. В последнем случае, когда они оставляют свою жертву, втягивая обратно хоботок, лица несчастных выглядят месивом – безликим, слепым и кровоточивым.
Казаков, павших в битве с менизвенами на Афонке, по обычаю, там же и похоронили, согласно сказанному в Казачьей Каббале: «Мертвому воину земля смерти его любезнее земли его рождения».
Только что-то не так было с той Афонкой, менизвены все там отравили, пропитали землю какой-то скверной, и мертвецы, в нее зарытые, ожили, выбрались из братской могилы, перевалили через хребет и спустились с горы.
С радостью приняли их на Шесхарисе и на Мефодиевке, ведь были среди них местные, чьи жены остались вдовами, а дети – сиротами.
Но выяснилось вскоре, что мертвецы восстали не на добро. Натуры их извратились, и восставшие принялись убивать тех, кого при жизни любили от всего сердца.
Знатоки раскопали в книгах сведения об этом феномене, который мудрецы древности назвали эмпатическим некрореверсом. Его свойства заключались в том, что полюса любви и ненависти разворачивались в психической структуре личности на сто восемьдесят градусов вокруг оси равнодушия, и тогда горячая любовь превращалась в ледяную ненависть, ненависть же – в любовь. Лишь нейтральное равнодушие оставалось константой.
Мертвец с синдромом эмпатического некрореверса опасен для самых близких и любимых людей, для врагов же он отныне – сердечный друг, и лишь к тем, к кому при жизни был равнодушен, таковым и оставался.
Пока волнения, вызванные мертвецами, будоражили Объединенное Княжество Мефодиевки и Шесхариса, мертвецы из числа казаков Великого Кубанского Княжества продвигались в сторону реки Кубань. Там, за лентою вод – их родина, их дома, их родные и близкие.
В Научно-Техническую Пору, когда еще действовала магия бензина и электричества, добраться от северной окраины Мефодиевки до реки Кубань можно было за три – три с половиной часа езды на колесном транспорте. Ныне же требовалось три-четыре дня пешего пути, по кратчайшей дороге и с остановками на ночлег.
Мертвецы прямых путей не держались, но петляли змеистыми траекториями в ночной темноте. На рассвете зарывались в землю и, скорчившись в эмбриональной позе, до вечерней зари молились своему собственному «я», сокровенному и непостижимому. После заката выползали из-под земли, чтобы продолжить медлительный вояж.
Вести о мертвецах, посланные с голубиной почтой, достигли Великого Кубанского Княжества прежде, чем те прошли половину пути к своей цели.
Казачьим патрулям были вручены ориентировки, родственники мертвецов получили предупреждение об опасности. Тревога, будто судорога, пробежала по городам и станицам княжества.
Первая трагедия происходит в станице Северской. Мертвый казак Михайло Потапов пробирается ночью в свой дом, закрывается в подполе вместе с женой и двумя детьми, пьет их кровь и высасывает им глаза. Затем скрывается, оставляя родных своих живыми, почти обескровленными и слепыми, обещая, что будет навещать впредь, найдет, где бы те ни находились, дабы взимать с них дань крови.
Следующий случай – в станице Динской. Еще один выходец с того света, Антон Гребенюк, душит в постели своих престарелых отца и мать, сажает на кол жену и топором рубит голову сыну.
В станице Васюринской: Петр Омелько своим жене и детям, трем девочкам и мальчику, связанным и беспомощным, выливает на головы расплавленный свинец.
Казачья охрана не смогла помочь семьям воинов, погибших на Афонке.
Мертвецы в своих подземных молитвах приобрели гипнотическую власть над людьми. Пользуясь ею, они наводят морок на охранников. Те не замечают мертвецов, проходящих меж ними, словно вода меж пальцев. А то еще и помогают им, как в случае с семьей Омелько. Подчиненные мертвецу, плененные силой его мысли, охранники сами связали несчастную женщину и ее детей, кляпами заткнули им рты, удерживали же