нство не имеет собственной организации, собственной иерархии, оно паразитирует на Церкви, зарождаясь внутри нее и обитая в тени ее структур, словно ржавчина, которая поражает изделия из железа, самостоятельного же существования лишена. Есть ереси, которые стремятся к отделению от Святой Церкви, к созданию собственных церковных структур со своими ритуалами, канонами, иерархией, но некоторые ереси, наоборот, липнут к Церкви так, что не отдерешь. Такова была, к примеру, возникшая в четвертом веке ересь мессалиан, которых иначе называли евхитами и энтузиастами. Эта ересь изначально зародилась внутри ортодоксального монашества, и очень трудно было выявить ее и исторгнуть из церковной среды. В итоге возникла такая путаница, что сочинения некоторых строго ортодоксальных церковных писателей объявляли мессалианскими, тогда как еретические мессалианские сочинения свободно распространялись среди монахов под видом ортодоксальных. Посему будьте осторожны, дорогой отец Желле, когда будете допрашивать наших тарасиан. Эти еретики отличаются особенной лживостью и изворотливостью, они могут оклеветать неповинных братьев, дав показания, что те принадлежат к их ереси. Не принимайте свидетельств из уст еретиков, если нет альтернативных свидетельств, подтверждающих их слова. Наш разум легко попадает под власть ложных идей, которые искажают его познавательную способность. Когда я просил вас вместе с птицеловом подслушать, какие звуки издают монахи во время молитвы, почему, как вы думаете, я не сказал вам сразу, что необходимо найти монахов, подражающих голосам козодоев? Потому что, если б сказал, вы начали бы слышать голоса козодоев даже там, где их нет. И сам я не стал принимать участие в подслушивании как раз поэтому – ибо знал, что именно надо искать, а это знание повлияло бы на мой разум, исказило бы восприятие и привело к ошибке.
– Вы поступили весьма рассудительно и осмотрительно, – произнес Желле с глубоким уважением.
– К этому же и вас призываю. Всех, взятых под стражу, подвергните пыткам, но вопросы задавайте им осторожно – так, чтобы не попасть под влияние ложных идей и не стать марионеткой еретического коварства.
Брат Иероним Дейкграаф был низок ростом, но крепок сложением, широкоплеч и рукаст. Мускулистые, жилистые руки его с продолговатыми цепкими пальцами были столь длинны, что доставали ему чуть ли не до колен, когда висели свободно вдоль тела. Ноги кривились колесом, поэтому ходил Иероним вперевалку. Уродливо выпуклый лоб нависал над глубоко запавшими глазами. Угольно-черная борода торчала неопрятными клочьями разной длины. В брезгливо искривленном приоткрытом рту виднелись гнилые зубы.
Это был именно тот монах, который, юродствуя, издавал непристойные звуки во время молитвы. Бальтазар за день до отъезда из Хертогенбоса попросил Желле сопроводить его в монастырь для аудиенции с юродивым.
Желле думал, что Бальтазар будет спрашивать Иеронима про еретиков, оказавшихся в числе монастырских братьев, но разговор зашел совсем о другом.
– Вы недовольны теми формами смирения, которые практикуются здесь, согласно доктрине святого Альфройда? – спрашивал Бальтазар.
– Альфройд, может, и святой, – отвечал Иероним, – но уж больно доверчивый. За образец смирения взял Массео из Мариньяно, дружка Франциска из Ассизи, а этот брат Массео, если разобраться, никакого дара смирения от Бога вовсе и не получил. Он был страшный гордец, одержимый худшим видом гордыни. Альфройд же преподносит это как образец святого смирения, и все, будто полоумные, кинулись подражать. Воркуют, вишь ты, как голуби!
– Странно слышать такие утверждения, – произнес Бальтазар. – Духовный опыт Франциска и Массео считается безупречным, поэтому Альфройд и взял Массео за образец. Неужели вы видите в этом опыте что-то неправильное и недолжное?
– Еще бы не видеть! – Иероним усмехнулся. – Там же грех на виду лежит! Да ты сам рассуди. Что этот Массео говорил, когда вымаливал у Бога дар смирения? Он сказал, что без добродетели смирения чувствовал себя достойным ада. А это значит, что когда получил наконец дар смирения, то перестал чувствовать себя достойным ада. Ему смирение для того было нужно, чтобы избавиться от мысли, что он после смерти отправится в ад. Ты подвоха тут не видишь?
– Какой же здесь подвох? – удивился Бальтазар. – Все логично. Отсутствие смирения означает наличие гордости, а гордость – смертный грех, низводящий в ад. Следовательно, наличие смирения производит действие, противоположное гордости, и сохраняет душу от ада. Поэтому закономерно будет чувствовать себя достойным ада без добродетели смирения, а с нею – наоборот – чувствовать себя достойным Царствия Небесного.
Иероним схватился обеими руками за голову и простонал:
– Ой, люди-человеки! Как ни брось сей троерожник, все один рог станет вверх. Смирение, конечно, сохраняет душу от ада, но ощущать избавление от ада оно душе не позволяет. Смирение не позволяет видеть в себе никаких добродетелей, смиренный человек и самого смирения в себе не видит, но искренне считает себя исполненным гордости и прочих грехов. Смирение обостряет внутреннее зрение так, что видишь в его свете малейшие пятна и оттенки греха, замечаешь все свои недостатки, а добродетелей, напротив, не видишь. Недостоинство свое видишь, а достоинств в себе не замечаешь. Смирение не дает наслаждаться ощущением своей праведности, не дает чувствовать себя спасенным. Смиренный не может сказать: «Я имею дар смирения, поэтому я свят и спасен от ада», – потому что только гордыня может внушить такие мысли. Худший вид гордости – считать себя получившим дар святого смирения и по этой причине мнить себя избавленным от ада и достойным почестей в Царствии Божием. Вот что ваш Массео натворил, вот к чему он стремился. Поэтому и ворковал во время молитвы. Не стонал и плакал, как грешник, достойный адских мучений, а весело ворковал, как беспечное дитя, которому и в голову не приходит спасать свою душу, которое хочет только развлекаться. Он, вишь ты, голубком воркует! А почему не каркает? Я скажу вам почему. Потому что голубь – символ Святого Духа, ведь Дух Святой в виде голубя сошел на Христа, когда Он крестился в Иордане. И Массео, якобы исполненный добродетели смирения, считал себя вместе с тем исполненным Духа Святого, вот и ворковал по-голубиному в знак того, что чувствует собственную святость. Как же вам не понятно, что это дьявольская гордыня, чудовищное самомнение, упоение своей якобы святостью, своим якобы великим духовным достоинством! Что вы на меня глаза свои выпучили?! – Иероним уже орал во весь голос, переводя негодующий взгляд с Бальтазара на Желле и обратно, при этом его собственные глаза дико вылезали из орбит. – Массео по лестнице гордости забрался на верхнюю ступень, до небес вознесся в своем самомнении. Сказано: бойтесь волков, приходящих к вам в шкурах овечьих. А он свою волчью гордость прикрыл шкурой смирения. И теперь толпы глупцов подражают этому шуту и кривляются, выдавливают из себя голубиное воркование. Спектакль разыгрывают перед Богом и собственной совестью! А потом среди них, будто черви в смердящем трупе, заводятся еретики, которые уже не как голуби воркуют, а свистят и клекочут, как черти. Господи, – Иероним возвел глаза к потолку кельи, – когда же Ты сокрушишь нашу гордыню и низведешь ее в ад, из которого она вышла?! Накажи нас, Господи, пролей на нас гнев Свой и ярость Свою, повели земле расступиться под ногами обезумевших от гордости, чтобы она пожрала нас и мы провалились со всей нашей гордыней в пропасть земную и в сокровенную бездну ада под ней, чтобы гордое приложилось к гордому, мертвое – к мертвому, дьявольское – к дьявольскому, проклятое – к проклятому! Прах к праху, грех ко греху, а грешник к дьяволу! Господи, Господь мой, услышь меня, недостойного, и порази нас всех за грехи наши и за великое безумие наше, которым мы, слепцы и бестолочи, заменили здравый разум! Низойди к нам, как низошел некогда в Содом, чтобы испытать и воздать по правде, низойди и покарай нас!
Желле и Бальтазар покидали Иеронима с тяжелым чувством, слыша, как за спиной раздаются вопли юродивого, переставшего замечать своих гостей, полностью ушедшего в истеричную молитву о ниспослании кары и возмездия на монастырь.
По лестнице, ведущей на земную поверхность из глубин монастырских, они поднимались в гробовом молчании.
Часть 2. Демоны Лудена
Минуло почти два года, и после благополучного расследования в Хертогенбосе Ханс Урс фон Бальтазар получил новое предписание – отправиться наблюдателем во Францию, в город Луден, где происходили события насколько трагичные и страшные, настолько же нелепые и мерзкие.
Но предписание он получил в начале сентября 1635 года, а четырьмя месяцами ранее, в мае, из Лудена ему пришло письмо. Написанное по-латыни, оно гласило:
«Ваше преподобие, отец Ханс Урс фон Бальтазар, приезжайте к нам в Луден, ибо вас-то здесь и не хватает. С нетерпением вас ждем.
Ваш покорный слуга,
Урбанус Грандериус».
Письмо озадачило Бальтазара. Никакого Урбануса Грандериуса из Лудена он не знал, да и в Лудене не был никогда. О скандальном процессе, который там прошел годом ранее, Бальтазар, конечно, слышал, но лишь в общих чертах, без подробностей: несколько луденских монахинь-урсулинок дружно начали бесноваться, и какого-то священника даже сожгли на костре как виновника беснования – вот и все, что ему было известно. Никакие еретики в луденском процессе замешаны не были, поэтому дело и не вызвало у Бальтазара интерес; ведьмы, колдуны и одержимые дьяволом – не его специализация.
Письмо из Лудена он счел недоразумением, положил его в ящик для писем и забыл о нем, но когда ему было предписано отправиться в Луден, то Бальтазар обеспокоился: недоразумение, кажется, зашло слишком далеко.
Он пытался возражать своему начальству, говорил, что его теологической специализацией являются восточноевропейские ереси, инфернология и эсхатология, а вовсе не демонология, но кардинал Бернард с улыбкой отклонил все возражения, сказав, что инфернология все-таки родственна демонологии. Поэтому Бальтазар поедет куда указано, тем более что посылают его не в качестве экзорциста, а в качестве наблюдателя от Инквизиции.