ских гугенотов в Ла-Рошели, осадой которого командовал Ришелье. Вот он и хотел, наученный опытом, на всякий случай снести стены вокруг Лудена. Но это не нравилось луденскому губернатору д’Арманьяку и его другу Грандье, который часто замещал губернатора, когда тот ездил в Париж, ко двору. А все враги Грандье, напротив, поддерживали Ришелье в намерении снести луденские стены. Так что причин для устранения Грандье было предостаточно – причин самого разнообразного свойства. В итоге он был признан виновным в колдовстве против монахинь и в августе тридцать четвертого года после пыток сожжен на костре. А вскоре монах-францисканец Габриэль Лактанс, один из экзорцистов, обвинителей и мучителей Грандье, впал в болезнь, во время которой ему слышался голос Грандье: как он кричит под пыткой, как молится, объятый пламенем, о том, чтобы Бог простил его врагов и дал им раскаяться в своих грехах. Надо сказать, Грандье умер с необычайным достоинством, это впечатлило всех очевидцев. И меня в том числе. Я ведь присутствовал при казни. На Лактанса, при всей его ненависти к Грандье, судя по всему, тоже произвела впечатление последняя молитва приговоренного, и он потом вспомнил ее в состоянии лихорадки и бреда. Его бред усилился, и Лактанс начал видеть сонмища демонов, а потом впал в беснование: метался, дергался, сквернословил, рвал зубами подушки. Грандье был сожжен восемнадцатого августа, а ровно через месяц, восемнадцатого сентября, скончался Лактанс. Перед смертью он в дьявольской ярости выбил распятие из рук священника, который приблизился к нему, чтобы причастить больного.
Абелард прервал свой рассказ и начал рыться в ящике для бумаг.
– Сейчас я тебе покажу запись молитвы Грандье перед казнью. Она потрясает. Эту молитву записал прямо на месте капитан гвардейцев Ле Гранж. Я видел, как он записывает в тетрадь, и потом попросил у него переписать. Ага, вот она! – Абелард нашел бумагу с записью и зачитал: – «Господи, Вседержитель и единственный Судья, защищающий беззащитных, дай мне силы выдержать мучения, к которым приговорили раба Твоего. Прими душу мою, даруй ей причастие Твоих вечных благ, прости мои прегрешения и помилуй меня, столь ничтожного и презренного из Твоих рабов. Ты ведаешь, Сердцеведец, что я невиновен в преступлениях, которые мне вменяют, и знаешь, что пламя, к которому меня приговорили, будет наказанием только лишь за мою похоть. Спаситель рода людского, прости моих врагов и обвинителей, даруй им узреть свою неправоту и раскаяться в своих грехах. Пречистая Дева, защитница несчастных, прими бедную матушку мою под Твой покров, утешь ее в потере сына, который страшится лишь одной боли – той, что пронзит сердце его матери, оставляемой им».
Абелард замолк, и Бальтазар перекрестился в наступившей тишине. Его тоже тронули эти полные веры и смертельной горечи слова.
– Так вот, – продолжил Абелард, – после Лактанса наступила очередь хирурга Маннори, который искал на теле Грандье метки дьявола – места, нечувствительные к боли. Маннори тыкал в разные части тела иглой и жульничал при этом – незаметно обращал иглу тупым концом к телу, чтобы окружающие, увидев, что кровь из-под иглы не течет и Грандье спокойно переносит мнимый укол, поверили, будто безболезненная дьявольская метка найдена. А это, в свою очередь, доказало бы, что Грандье заключил договор с Сатаной. Жульничество Маннори было замечено аптекарем, прибывшим из Тура для участия в комиссии, он поднял шум по этому поводу, но комиссия просто проигнорировала его. И вот прошло немного времени со смерти Лактанса, как Маннори шел в темноте по Лудену вместе со слугой; тот нес светильник, они возвращались от больного. На улице Гранд-Паве Маннори вдруг замер. Слуга, шедший впереди, оглянулся и увидел, как хозяин потрясенно уставился в темноту и кого-то спрашивает: «Что тебе нужно?» – хотя улица пуста. Ответа не было. Маннори дрожал, как в лихорадке. Повалился наземь. Лежал, содрогаясь и умоляя темноту о прощении. Скончался он через неделю, успев перед смертью поведать о своем видении. Сказал, что увидел мертвого Грандье, который стоял перед ним обнаженным, как и в тот раз, когда Маннори отыскивал на нем дьявольские метки. Другие виновники смерти Грандье до сих пор живы, но времени прошло не так уж много, поэтому неизвестно, что ждет их впереди.
Бальтазар поблагодарил Абеларда за сведения, выложил перед ним письмо, которое получил из Лудена, и спросил: что он может сказать про это? Как трактовать столь странное послание?
– Сначала я не мог понять, что это за Урбанус Грандериус, подписавший письмо, кто это еще такой, но, слушая тебя, сообразил, что это латинское написание имени Урбена Грандье. Но если он сожжен в августе прошлого года, а письмо я получил в этом году, в мае, то что же получается? Грандье написал мне письмо после смерти? Или кто-то другой написал от его имени? Но зачем? И я-то тут при чем?
Абелард с недоумением рассматривал письмо, многократно перечитывал его и вдруг начал нюхать листок бумаги, глубоко втягивая воздух и прикрывая глаза.
– Запах трупа, серы и крови, – наконец определил он.
– Дай-ка, – попросил Бальтазар письмо и тоже понюхал его. – Нет, ничего не чувствую! Впрочем, я всегда имел плохое обоняние. Но если ты ощутил… Так это запах бумаги или чернил?
– Это запах чернил. Письмо написано особыми чернилами.
– Но зачем в чернила добавлять серу, кровь… И что там еще – трупный яд?
– Такой запах имеют чернила одного-единственного рода, – ответил Абелард. – Чернила из лютеровой чернильницы.
– Из лютеровой чернильницы? – удивился Бальтазар. – Что это еще такое?
– Чернильница Мартина Лютера, которую тот швырнул в дьявола, – пояснил Абелард. – Слышал эту историю?
– А! Россказни лютеран о том, что дьявол явился Лютеру и тот запустил в него чернильницей…
– Именно.
– Но это же вздорная история. Бросать в дьявола чернильницу – просто глупость и ребячество.
– Глупость часто имеет страшные последствия, – произнес Абелард. – Если бы ты изучал демонологию, то знал бы, чем стала та чернильница после того, как пролетела сквозь дьявольский призрак. Рассказывают, что дело было в крепости Вартбург, в Тюрингии, где Лютер скрывался в пятьсот двадцать первом году. Живя в Вартбурге под чужим именем, он занимался переводом Нового Завета на немецкий язык, дьявол же, зримым образом явившись, мешал ему работать, и Лютер пришел в ярость. Он оказался достаточно глуп, чтобы, разгневавшись, швырнуть в бесплотного демона медной чернильницей, и та, пролетев сквозь призрак, ударилась в стену. А теперь задумайся: что в этом случае должно произойти?
– И что же? – спросил Бальтазар.
– Я тебе напомню близкий по аналогии случай из жития одного греческого святого. В шестом веке, при императоре Юстиниане, в Африканской епархии Византийской империи был сборщик податей, который вошел в историю под именем святого Петра Мытаря, или Петра Африканского. Этот Петр был человек жестокий и практически не верующий в Бога, хотя номинально принадлежал к православному вероисповеданию. Но, оказавшись при смерти во время тяжкой болезни, он искренне уверовал, раскаялся в грехах, раздал имущество нищим и продался в рабство, деньги же от продажи себя отдал своему бывшему рабу, которому даровал свободу с условием, что тот раздаст нищим средства, вырученные от продажи в рабство своего бывшего господина. Сделать все это Петра побудило видение, которое он пережил во время своей болезни. Ему привиделось, будто демоны и ангелы судят его душу: демоны кладут на весы все его грехи, ангелы же, пытаясь оправдать его, ищут хоть какую-то добродетель, им совершенную. Ангелов было двое, и один сказал другому: «Нам нечего положить на весы, вот разве что единственный хлеб, который он подал ради Христа два дня назад, да и то поневоле». А с этим хлебом вышло так. Один нищий настолько достал Петра просьбами о милостыне, что тот со злости швырнул ему хлебом в лицо – дескать, на, подавись! И этот самый хлеб ангелы положили на свою чашу весов. И чаша с хлебом начал перетягивать чашу с грехами. Тут, правда, некоторая неясность: в одной версии жития сказано, что хлеб полностью перетянул все грехи, в другой версии сказано, что начал перетягивать, но не до конца. Впрочем, это не так важно. Ангелы сказали Петру: «Иди и прибавь к этому хлебу еще, чтобы бесы не взяли тебя и не ввергли в адскую муку». После видения Петр и раскаялся. А ты заметь логику: хлеб, брошенный в нищего с гневом и злобой, несмотря на эти чувства, все равно был принят Богом как жертва Ему Самому, ибо всякий нищий есть символический образ Христа. И сопоставь эту логику с тем, что Лютер швырнул в дьявола чернильницей, тоже с гневом и злобой.
– Ты хочешь сказать, что чернильница Лютера была принята дьяволом в качестве жертвоприношения, в точности как хлеб, брошенный Петром в нищего, был принят Христом? – произнес Бальтазар.
– Именно! – осклабился Абелард. – Принцип дьявольской аналогии, когда божественные действия переворачиваются, как в зеркальном отражении. Чернильница пролетела сквозь призрачное тело злого духа и подверглась нечистому освящению. Так Лютер невольно создал новую колдовскую традицию. Колдуны, которые вызывают бесов для бесовского освящения предметов, не понимают одной простой вещи. Бесы – это духи злобы, ненависти и гнева, поэтому предметы, которые приносятся им в дар с ненавистью, с гневом и злобой, освящаются бесами сильнее, чем те предметы, которые приносятся в дар с подобострастием и благоговением. Лютерова чернильница – это самая сильная сатанинская реликвия. Ни один колдун не способен получить подобный по дьявольской силе предмет, потому что не способен испытать чувство ненависти к дьяволу. А Лютер – получил. Он думал, что с гневом швырять предметы в дьявола – это праведно, но то самое Священное Писание, над переводом которого он работал, когда явился дьявол, говорит: «Всякий человек да будет медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией».
Абелард произнес эту цитату не по-латыни, а в немецком переводе Лютера, и Бальтазар улыбнулся, оценив иронию. Абелард продолжал: