– Бог гневается бесстрастно, не подвергаясь волнениям. И если человек хочет гневаться праведно, он должен подражать в этом Богу и гневаться в полном спокойствии чувств.
– Подожди, – сказал Бальтазар. – Пусть гнев – это неправедное чувство, не спорю, но есть же еще святая ненависть. Разве святые, прогоняя бесов, не испытывают к ним чувства ненависти?
– Нет, конечно, – отвечал Абелард. – Святые прогоняют бесов силою Божией, а Бог дает силу только тому, кто любит Его и смиряется пред Ним, а вовсе не тому, кто ненавидит дьявола. Ненависть к дьяволу не означает любви к Богу, ведь и бесы ненавидят друг друга, да и среди людей часто бывает, что один преступник ненавидит другого преступника, но это ж вовсе не значит, что он любит закон и законную власть. В святом гневе нет возмущения, а в святой ненависти нет желания зла. Не надо путать их с обычным гневом и обычной ненавистью, они схожи только названиями, но не сутью.
– Ты, как всегда, ловко выкручиваешься в любой дискуссии. Но скажи мне: откуда лютерова чернильница взялась в Лудене? И что у нее за свойства?
– Не знаю, откуда она в Лудене. А что касается ее свойств, то известно о них немного, ведь эта чернильница – редкий предмет. Неизвестно даже, сколько таких чернильниц на свете – всего одна или, быть может, две, три? У лютеран противоречивые предания: одни говорят, что Лютер бросил чернильницу в тюрингенской крепости Вартбург, другие утверждают, что он сделал это в баварской крепости Фесте Кобург, а третьи – что все случилось в Виттенберге. Возможно, Лютер несколько раз швырял чернильницу в дьявола, и таких чернильниц, «освященных» дьяволом, у него было три. Возможно, кто-то из его учеников и последователей тоже практиковался в швырянии чернильницами по бесовским призракам и число сатанинских чернильниц гораздо больше, чем можно подумать. Про свойства чернильницы могу вот что сказать. Она бездонна, и чернила в ней никогда не переводятся. У тех чернил темные, мистические свойства. Например, с их помощью мертвецы могут писать письма живым. И с помощью этих чернил можно переписать душу человека. Говорят еще кое-что, чему я сам, впрочем, не верю, ибо это звучит уж слишком фантастично: силою тех чернил якобы можно погасить солнце.
– Погасить солнце? – с удивлением отозвался Бальтазар.
– Как слышал, так и передаю. Я же демонолог, а значит, должен знать, что говорят и пишут про сатанинские реликвии, хотя бы то были сущие бредни. Демонология каталогизирует все, что касается дьявола, – и подлинные сведения, и суеверные. Иногда истина скрывается под личиной суеверия.
– Хочу вот еще что спросить, – произнес Бальтазар. – Ты говоришь, что в Лудене нет беснования, только притворство и, возможно, безумие. Но ты же знаешь, что там случилось с экзорцистом Сюреном?
– Знаю, – закивал Абелард. – Когда я был в Лудене, Сюрен туда еще не прибыл. Но от доверенных лиц, с которыми я веду переписку, мне известны некоторые подробности. В заговоре против Грандье этот Сюрен не участвовал…
– Говорят, его вызвали специально, чтобы заручиться поддержкой ордена иезуитов.
– Может быть. Ему назначили изгонять бесов из аббатисы Жанны де Анж. В отличие от предыдущих экзорцистов, Сюрен делал это приватно, не на публике. Он искренний человек и от всего сердца желал аббатисе добра, но что-то пошло не так, случилось странное, и Сюрен сам начал бесноваться.
– Но как это могло произойти, если, по твоим словам, там сплошное притворство?
– Честно тебе скажу: не знаю, – признался Абелард. – Что было притворство, это мне очевидно из собственных наблюдений, из бесед с теми, кто больше моего видели своими глазами, да и врач, которого прислал архиепископ из Бордо, тоже увидел сплошное притворство. А что случилось с Сюреном, мне решительно непонятно. Уж прости, не знаю!
Абелард развел руками.
– Ладно. Не будем больше об этом, – произнес Бальтазар. – Скажи лучше: как чувствует себя Адриенн?
Адриенн – одна из дочерей Абеларда, уже взрослая, годами была прикована к постели тяжелой болезнью. В свое время она вышла замуж, но супруг ее скончался через несколько лет бездетного брака, и Адриенн вернулась под родительский кров. Она и в замужестве не отличалась здоровьем, а после смерти супруга ее недуги усилились. Сама она говорила про свои болезни так: «На меня словно набросилась свора собак, обступили отовсюду, и каждая тварь вонзает зубы со своей стороны».
– Адриенн, как всегда, чувствует себя плохо, – помрачнев, вздохнул Абелард. – Но плохо только с ее телом, а душой она просветлена. Словно яркая свеча в темной комнате.
– Передай ей низкий поклон от меня, – попросил Бальтазар. – Она продолжает тебе диктовать?
– Да!
Адриенн надолго погружалась в молитвы, а когда выныривала из своих созерцаний, словно из подводных глубин, то выносила оттуда откровения высшей мудрости. Неспособная писать самостоятельно, она рассказывала отцу свои озарения, и тот записывал за ней, редактировал записи и составлял целые книги.
Некоторые записи он показывал друзьям, в том числе и Бальтазару, и сейчас Бальтазар попросил его дать ему почитать что-нибудь из откровений Адриенн.
– Не знаю, сколько дней придется провести в поездке, – сказал он, – но знаю точно, что в пути у меня будет время на чтение.
Абелард вручил Бальтазару тетрадь с записями, сказав:
– Это как раз по твоей части.
– По моей части?
– Ты же преподавал инфернологию. А здесь записаны прозрения и рассуждения про ад.
Проделав путь до половины расстояния между Базелем и Луденом, Бальтазар со своим кучером Леберечтом заблудился на проселочной дороге в тумане, необычайно густом и плотном.
Леберечт Цапф, способный, но несколько вздорный малый, склонный к неожиданным фантазиям и натужному велеречию, сказал, озираясь по сторонам и вращая своим вытянутым, как у лошади, лицом, на котором пузырились его любопытные, навыкате, глаза:
– Знаете, господин великий инквизитор, на что это похоже…
– Леберечт, голубчик, – мягко перебил Бальтазар, – я же не раз просил тебя: не называй ты меня великим инквизитором! Я просто инквизитор. Просто. Никакой не великий.
– Ну, это вы так сами себе разумеете, ибо вы скромны, оно и понятно, а мне уж позвольте разуметь, как оно есть, господин великий инквизитор фон Бальтазар. Так вот что я вам хочу сказать, на что это похоже – на мысли великана…
– Что? Мысли великана?
– О да, самые что ни на есть мысли великана! Мы словно въехали великану в его огромную голову. Вот знаете, как муха залетает человеку в ноздрю и проползает в самые мозги, так и мы очутились у великана в голове, внутри его мыслей, и они отовсюду объяли нас, как вот этот самый туман.
– Любопытно, – пробормотал Бальтазар.
Леберечт вдохновенно продолжал:
– Туман везде одинаков, будто невозмутимая сытая мысль в послеобеденный сон. И хорошо, если так, если великан сыт и покоен и снится ему блаженная пустота. Но если он съел за обедом что-то ядовитое, например нераскаянного грешника, то яд греха отравит его мысли и войдет в его сон, и горе тому, кто окажется в этом сне, как в ловушке для птиц. Мы с вами – птицы в ловушке великанских мыслей.
– В тебе пропадает поэт, голубчик. Ты это знаешь? – улыбнулся Бальтазар.
– Быть может, кто-нибудь и пропадает во мне, да только мы-то с вами пропадаем в мозгах великана, в туманном его сне.
Леберечт был в ударе, и Бальтазару вдруг подумалось, что этот густой туман, который они вдыхают, пьянит Леберечта, будто ведьмовской отвар ядовитых грибов и трав. Бальтазар вдохнул туман поглубже, ноздрями и ртом, дегустируя его, как вино, и стараясь понять, есть ли запах и вкус у этой текучей жижи.
Странен был запах и странен вкус. Запах людоедской жестокости и мучительной смерти, вкус потусторонней горечи, вечных сумерек и вечной печали.
«Кажется, и меня туман отравляет», – подумал Бальтазар.
Они долго блуждали в белесом мороке, придерживаясь дороги, которая вовсе не шла прямо, но вилась змеей, хотя при ограниченной видимости трудно было сказать, пряма дорога или крива. Бальтазару казалось, что крива, и он сказал Леберечту:
– Ты не находишь, что дорога как-то слишком уж изгибается, даже извивается?
– Что вы, господин великий инквизитор! – уверенно возразил Леберечт. – Дорога прямая, как струна. Дернешь ее – и зазвенит. – И Леберечт продекламировал: – Усталыми пальцами струны дорог, как струны арфы, я перебирал, созидая мелодию странствий моих.
Леберечт многозначительно замолк, и Бальтазар спросил:
– Что за поэт сочинил эти строки? Не могу припомнить такого.
– Осмелюсь предположить, господин фон Бальтазар, что оные строки сочинил я, – самодовольно изрек Леберечт.
– Ты?
Леберечт, исполненный гордости, торжественно молчал.
– Вот как! Ты сильно удивил меня, голубчик, – признался Бальтазар.
Леберечт, удовлетворившись эффектом, произведенным на господина инквизитора, далее хранил упоенное молчание. И часами они ехали молча, каждый погружен в свои мысли.
Бальтазар дремал, просыпался, видел все тот же непроглядный туман и вновь нырял в дрему. В отличие от ночного сна, дневная дрема не ввергала его в эти омерзительные видения, где он наблюдал со стороны, как его препарируют непостижимые черные фигуры. Задремав днем, он начинал видеть со стороны не собственное тело, но течение своих мыслей, наблюдая за их потоками, разветвлениями и слияниями, как за неким текучим, дымчато-жидким веществом, полным смыслов и знаков.
На этот раз в его сне всплыли строки из откровений Адриенн фон Шпайр, которые он вычитал в тетради Абеларда, и разум Бальтазара начал спорить с мыслями Адриенн. Этот спор в пучине дремы облекся в зримые метафоры, и Бальтазар увидел себя в образе человекомухи, что влипла в паутину. Адриенн же, в образе человекопаука, опутывала его нитями своих рассуждений, создавая вокруг него непроницаемый кокон потусторонней истины.
«Ад есть живое существо, – вещал паук, – но это единственное существо, которое не было создано Богом. Все существа – от неживых до живых и разумных – создал Творец, все, кроме ада. Ибо ад не создан, а порожден, он есть эманация и флюид общего сознания Сатаны и его демонов. Когда ангелы отпали от Бога и были извержены из ангельского сонма, то, сброшенны