е с Неба Небес, летели вниз, в непроглядную пропасть, разверзшуюся под ними, летели, объятые расцветающим страхом и ужасом. Они не знали, куда летят, во что летят, что ждет их внизу. И что оно такое – это “внизу”? Насколько низок низ? Насколько углублена глубина? Этот ужас падения в неведомый провал тьмы заставил их сознания в трепете прильнуть друг к другу, влипнуть одно в другое, проникнуть друг в друга, как бывает в глубочайшей истинной любви, когда две персоны сливаются в одну, все же оставаясь двумя. И это слияние в экстазе ужаса породило из себя общий образ, общую форму, общий логос, общую энергию, обретшую самостоятельное бытие. Летящие в пропасть падшие ангелы породили из себя ад как некую субвселенскую мистическую пасть, как глотку и чрево, чтобы пожрало их это чрево и тем самым спасло от нарастающего ужаса, раздирающего структуры сознания. Ад стал для падших ангелов бездной спасительной погибели. “Спасительной” – ибо эта бездна укрывала их от другой, еще более страшной бездны, что разверзалась под ними. “Погибели” – ибо извращенный ангельский разум теперь излучал из себя лишь погибельные флюиды.
Теологи ставили вопрос: ад – это место или состояние? Но никто, кроме избранных, не разглядел в нем существо или, лучше сказать, антисущество, наделенное антиразумом, антиличностью, антидушой, антиплотью и антиформой.
Ад возник раньше звезд небесных и мира земного, раньше первых гор и морей, растений и животных. Когда первые птицы пением своим прославили Творца, ад уже собрал свою жатву падших небесных умов, уже переваривал их в своем чудовищном чреве, в ядовитом желудочном соке тьмы растворяя их надмирную светлость.
Ад – существо, разумное и внимательное, оно пристально наблюдает за нами, за каждым человеком мира сего. Ибо ад любит нас и вожделеет, ожидает часа, когда всосет нас в себя жадным лобзанием своей любви. А мы, ходя по земле, как по тонкой пленке, ощущаем дыхание адской любви у себя под ногами, чувствуем притяжение влюбленной тьмы, эрос мертвящего мрака».
Так говорил человекопаук с лицом Адриенн фон Шпайр, и человекомуха с лицом Ханса Урса фон Бальтазара трепетала в коконе кошмарных мыслей, стараясь освободиться от догматического морока, что одурманивал ее.
«Ад – не существо и не сущность, – возражала муха пауку. – Он лишь место зла, вместилище энергии. Он лишен разума, сознания, индивидуальности, персоны, ипостаси. Он лишь принцип воздаяния, безликий и механический. Он даже не предмет, а тень предмета, фантомное подобие реальности».
«Ад кажется не существом, – отвечал паук, – ибо он существо затаившееся. Словно козодой, сидя на сухом дереве, похож на продолжение древесного ствола, так и ад похож на продолжение мироздания. Он затаился и хочет, чтобы его принимали за нечто простое и понятное, пусть даже мистическое, но и в мистике своей доступное разумению. Это самая хитрая тварь во всем бытии. Однажды ад выползет на поверхность земную и начнет пожирать все, что сможет пожрать. А сможет пожрать он все, от альфы до омеги».
Выброшенный из дремы на берег яви, Бальтазар понял, что повозка стоит, а Леберечт разговаривает с кем-то.
Выглянув наружу, Бальтазар увидел высокого, худощавого монаха, стоявшего перед повозкой. Судя по темно-коричневому облачению, подпоясанному белой веревкой с тремя узлами на одном из концов, что свисал с пояса вдоль правой ноги, это был францисканец. В его капюшоне, накинутом на голову, было так темно, что лица не разглядеть.
– Кто вы? – спросил Бальтазар по-латыни.
– Брат Биаджио из Турина, – по-латыни ответил тот.
Его слова вырвались из-под капюшона, словно ветер и шелест сухих листьев, и Бальтазару почудилось, что в глубине капюшона блеснуло: так кошка сверкает в темноте своими глазами.
– Господин великий инквизитор фон Бальтазар, – вмешался Леберечт, – господин монах как раз сопровождает процессию в Луден и может указать нам путь, если мы приноровимся к ходу процессии и последуем за ней.
– Процессия? – спросил Бальтазар и тут же увидел пресловутую процессию, застывшую поодаль, полускрытую туманом.
Четыре фигуры в черных облачениях держали на руках гроб. Небольшой размерами, этот гроб, похоже, был детским.
– Позвольте спросить, – обратился Бальтазар к Биаджио, – что это за процессия?
– Похоронная процессия, как вы правильно поняли, – прошелестел Биаджио. – Во гробе лежит юный Винченцо Санторо, несут же гроб его матери и невесты.
«Матери и невесты… Интересно, – подумал тут же Бальтазар; уточнить он постеснялся, но логика подсказала ему: – Видимо, одна мать родная, другая приемная, а невесты – те, с кем он был обручен. Наверное, мальчика обручили сначала с одной невестой, а потом по какой-то причине – с другой. Вот и выходит четверо, две женщины и две девы, которые несут гроб».
– А я сопровождаю их в пути, – продолжил Биаджио. – Путь наш неблизкий, ибо вышли мы из Турина, направляемся же в Луден.
– Но почему вы идете в такую даль? – спросил Бальтазар.
– Потому что сейчас лучше всего хоронить именно в Лудене, – ответил Биаджио. – В настоящий момент еще можно успеть получить место на кладбище Лудена, но вскоре мест там не останется.
«Странно», – подумал Бальтазар, но расспрашивать, чтобы узнать больше подробностей, не стал: от шелеста, выползавшего из-под монашеского капюшона, ему становилось не по себе, мысли путались, начинало подташнивать, даже испарина выступала на лбу.
«Как бы там ни было, процессия поможет нам выбраться из этого проклятого тумана. Они, похоже, знают путь», – подумал он.
Вскоре процессия тронулась с места, и повозка Бальтазара двинулась следом; Леберечт сдерживал лошадей, чтобы они шли медленно, приноравливаясь к ходу процессии.
Четыре женские фигуры в черных одеждах, лица закрыты вуалью; гроб, затянутый черной тканью с красной каймой по краю крышки; высокая, чуть сгорбленная фигура монаха в островерхом капюшоне. Леберечт смотрел на процессию во все глаза, видя перед собой только ее и совсем не замечая дорогу.
– Господин фон Бальтазар, – произнес Леберечт, не оборачиваясь, – мне почему-то представилось вдруг, что гроб – это живое существо. И не четверо несут его, но гроб движется сам, используя их как свои ноги. И зовется это существо «четырехпалая гробоножка».
Бальтазар мрачно промолчал. Он думал в этот момент, что был неправ, когда рассуждал, в каком смысле четыре фигуры, несущие гроб, являются матерями и невестами покойного.
Монах впереди негромко напевал или, скорее, нашептывал что-то, может быть, погребальные песнопения, но Бальтазар ничего не мог разобрать: это явно была не латынь, какой-то неизвестный ему язык. Вслушиваясь в голос Биаджио, стараясь уловить знакомые слова, Бальтазар чувствовал, как мутная пелена обволакивает его разум; голос францисканца одурманивал.
Не сразу Бальтазар сообразил, что уже долгое время слышит еще что-то, словно назойливый зуд на периферии слуха. Он перенес внимание на странный звук и понял, что это кричит и плачет ребенок. Ребенок с испорченным характером, судя по интонациям голоса.
Детский плач доносился из гроба.
Процессия шла невозмутимо. Монах, за спиной которого раздавался плач, не оборачивался и шептаний-песнопений не прерывал. Леберечт, ни жив ни мертв, застыл на ко́злах, едва сдерживая свой страх, готовый разразиться паникой.
Роща, сквозь которую они ехали, казалось, впала в цепенящий траурный экстаз. Туман был уже не туман, но дым из кадильницы, что ползет по храму во время погребальной мессы.
«Избавь меня, Господь, от смерти вечной в тот страшный день, когда земля и небо содрогнутся, ведь Ты придешь нас осудить на огненные муки. Трепещущий, готовлюсь я, страшась грядущего суда и гнева, лавиной ниспадающего свыше». – Бальтазару казалось, что так шептали деревья, в молитвенном ужасе воздевая костлявые пальцы ветвей к небесам, неразличимым сквозь туман.
Дрема и обморочное бессилие словно пеленали Бальтазара. Вдыхая воздух, он вдыхал пустоту. Пустота наполняла тело и поглощала душу.
Но в какой-то момент Бальтазар вырвался из мертвящего оцепенения, выбрался из повозки и пошел пешком, разгоняя по жилам кровь и мыслям возвращая ясность.
Он твердо решил потребовать объяснений от Биаджио и не отступать, пока не получит их.
Францисканец не стал уходить от ответа. С невозмутимым спокойствием он отвечал на расспросы Бальтазара:
– Матери и невесты Винченцо Санторо – совсем не то, что вы подумали. Этого чудесного ребенка родили четыре матери, и теперь все они суть его невесты.
С запозданием Бальтазар сообразил, что начал расспрашивать Биаджио уже не по-латыни, а по-немецки, и тот по-немецки же отвечал.
– Как его могли родить четыре матери? – спросил Бальтазар. – Я бы мог допустить, что у ребенка четыре отца, хоть это и отвратительно, однако вероятно. Но четыре матери!.. И все родные!.. Как же четыре женщины смогли родить одного ребенка?
– Каждая родила свою часть, – прошелестело в ответ из темноты под капюшоном. – Иммаколета родила голову. Каприсия родила обе руки и грудь между ними. Летиция родила две ноги и то, что их венчает. Нереза родила желудок, кишечник, печень и почки. Четыре сестры, они пребывали в молитвах, общались с ангелами и пожелали себе детей от небесных вестников, согласно сказанному в Книге Еноха: «И ангелы, сыны неба, увидели дочерей человеческих, и возжелали их, и сказали друг другу: “Давайте выберем для себя жен в среде сынов человеческих и родим себе детей”». Сестры приворожили ангелов и склонили их. Это была величайшая победа в истории рода людского, ведь ангелы разделились на две категории в глубокой древности, когда еще не было самого времени. В небесной сфере произошла война между ангелами, и в этой войне обе части ангелов бесповоротно утвердились: одни – во зле, другие – в святости. Падшие ангелы были изгнаны с неба, стали отверженными демонами, неспособными к раскаянию, а те, что остались на небе, сделались неспособны грешить, их святость приобрела свойство абсолютной непоколебимости. Ничто не могло святых ангелов соблазнить и подтолкнуть ко греху. Сам Люцифер пытался склонить их на грех – и не преуспел. А у сестер Санторо получилось. В Книге Еноха под видом ангелов, берущих в жены дочерей человеческих, были описаны демоны, а сестры Санторо сумели овладеть святыми ангелами с небес, которые, казалось, неспособны к похоти и никаким другим грехам. От четырех соблазненных ангелов сестры родили четыре части тела, которые воссоединились в одного чудесного ребенка.