Время от заката солнца до полуночи он посвятил молитве. А около полуночи покинул свою комнату и отправился в монастырь.
Как ни странно, ночной Луден оказался многолюдней дневного. Прохожих на улицах было много, но никто не нес с собой ни одного светильника, как обычно делается в поздних сумерках и в темноте.
«Может быть, здесь так принято и никто не ходит со светильниками даже в самый темный час?» – предположил Бальтазар, но тут же вспомнил рассказ Абеларда про хирурга Маннори, который на темной улице Лудена увидел призрак покойного Грандье: по словам Абеларда, Маннори шел в сопровождении слуги со светильником. Выходит, все-таки не было в Лудене обычая ходить по темноте без светильников.
«Может быть, люди здесь изменились за последний год?»
Он вспомнил, как неподвижно и безмолвно сидели в храме горожане во время экзорцизма. Лишь когда мальчик погиб, они вскочили с мест, но и тогда не устроили гвалт, а сохраняли неестественное молчание. И эту несчастную мать не принялся утешать ни один человек, ее просто выволокли из храма, как досадную помеху.
«Что-то не так с этими людьми», – думал Бальтазар, идя по мрачной улице мимо темных фигур, плывущих в ночном сумраке, в который луна проливала мертвецкий свет.
Один из прохожих, идущий навстречу Бальтазару, когда поравнялся с ним, проходя совсем близ, едва не коснувшись своим плечом его плеча, вдруг сделал нечто неожиданное: не меняя позы, он начал пятиться назад и шел спиной вперед рядом с Бальтазаром, чуть впереди его, внимательно вглядываясь на ходу ему в лицо. Бальтазар взглянул вниз, на его ноги: они выделывали какие-то немыслимые движения, казалось бы шагая вперед, тогда как несли своего хозяина назад.
«Какая-то бесовская походка!» – подумалось Бальтазару.
Человек меж тем шел перед Бальтазаром спиной вперед, осклабившись в перекошенной улыбке, и липкий взгляд его из внимательного и заинтересованного постепенно превращался в безумный.
Бальтазар хотел спросить прохожего, что ему надо, но понял вдруг, что не в силах вымолвить ни слова. Уста онемели от страха. Он словно бы съел что-то ядовитое, и теперь яд, парализовав челюсти, язык и горло, растекался тонкими струями по телу, захватывая часть за частью. Чернильные потоки страха вместе с кровью бежали в теле Бальтазара, и тело выходило из-под власти разума, им овладевал ужас, древний, как ночное небо и пещерная тьма.
Внезапно спутник Бальтазара дико захохотал, широко распахнув рот, и показалось, что во рту мечется, бьет крылышками бледный мотылек. Отсмеявшись, он произнес:
– Я подумал было, что ты уже жив, но присмотрелся и понял: нет! Ты еще совершенно не жив.
Зловеще сверкнув глазами, поймавшими лунные блики, он послал Бальтазару воздушный поцелуй, крутанулся на месте волчком, сделав полный оборот, и пошел прочь, вновь двигаясь лицом вперед, как всякий обычный человек.
Бальтазар, не в силах совладать с собой, приблизился к ближайшему дому и застыл на месте, опираясь рукой о стену, тяжело дыша, слушая гулкие удары сердца и пытаясь понять, что значат эти слова: «Ты еще совершенно не жив».
Придя в себя, он двинулся дальше, чувствуя, как подлая дрожь, волнами пробегавшая по телу, мало-помалу слабеет, а сердце уже не бьется в груди с таким отчаянием.
В малую трапезную монастыря Бальтазар вошел уже полностью спокойным и хладнокровным.
Настоятельница, сестра Жанна, сидела за столом и что-то писала пером в большой тетради. На столе перед ней лежало несколько книг, три из них были открыты.
– Как хорошо, что вы пришли! – обрадованно произнесла она, поднимаясь навстречу Бальтазару и подходя к нему под благословение.
Он благословил ее привычным священническим жестом, и сестра Жанна с чувством поцеловала его десницу.
– Присаживайтесь, пожалуйста, отец Ханс, вот сюда и рассказывайте, рассказывайте!
– Что же мне вам рассказывать? – с легким удивлением спросил Бальтазар, усевшись на стул.
– Как что?! Вы же прибыли сюда, чтобы установить, притворяемся мы бесноватыми или нет? Ну, и как вы находите наших бесов? Обладают ли они всамделишным существованием или это все бабские нервы да лживые языки? Отец Жан-Жозеф, к примеру, настолько убежден в реальности наших бесов, что даже сам стал бесноватым. А знаете, как он стал? Он заключил с моими бесами сделку и договорился, что позволит им войти в него в обмен на то, чтобы они оставили в покое меня. Такая самоотверженность! Настоящая христианская любовь, когда душу свою готов положить за ближних своих. Вот он и положил душу за меня – положил ее прямо под бесовские копыта, дескать, топчите меня, попирайте, душу мне испоганьте, только ее, бедную голубку – меня в смысле, – оставьте! Видите как! Далеко не всякий на такое отважится, согласитесь. Вот вы бы не стали за меня душу свою отдавать на растерзание. – Бальтазар с ледяным спокойствием медленно помотал головой в отрицающем жесте, подтверждая, что нет, не стал бы он отдавать за нее свою душу. – Да, у вас характер другой. Короче, положил свою душу отец Жан-Жозеф, и что бы вы думали? Бесы в него вошли, а из меня-то не вышли! Хе-хе-хе! Вся его такая святая и возвышенная любовь пошла коту под хвост. И правильно, туда ей и дорога. Ибо не надо забывать сказанное в Святом Писании: «Не давайте святыню псам и не мечите бисер перед свиньями». А еще есть такая старинная поговорка: «Увидишь утопающего – протяни ему конец жезла своего, но руки ему не подавай».
– Позвольте мне задать вопрос, – произнес Бальтазар.
– Да-да, конечно! Отвечу на все что угодно! – возбужденно воскликнула сестра Жанна. – Не исключая и самых нескромных вопросов.
– Что вы сейчас писали в тетрадь, когда я вошел?
Она замялась. Не такого вопроса ожидала.
– Ну… пишу сочинение о себе самой. Как, знаете, изрек один менестрель: «А мы все поем о себе. О чем же нам петь еще».
Бальтазар скрипнул зубами от просверлившей голову внезапной боли и с трудом сдержал рвотный позыв. Слова безымянного менестреля, которые сестра Жанна воспроизвела, были запретной фразой.
«Давненько же мне не встречалось нигде этих запретных фраз. И как было хорошо!» – подумал Бальтазар, вытирая испарину, проступившую на лбу.
– Позвольте-ка взглянуть на ваши записи, – попросил он.
– Зачем вам? – Сестра Жанна засмущалась.
– Да не бойтесь же! Просто дайте посмотреть.
Она, волнуясь, протянула ему свою тетрадь.
Бальтазар достал письмо, которое в мае получил из Лудена, и начал сравнивать почерк с записями сестры Жанны, даже понюхал чернила в тетради.
«Так и знал! – подумал он удовлетворенно. – Она это письмо написала. И даже, кажется, теми же чернилами, которыми пишет сейчас».
Бальтазару показалось, что он наконец уловил тот самый запах, о котором говорил Абелард: кровь, сера и трупный яд.
– Что вы делаете? – спросила сестра Жанна, нервно наблюдая за ним.
Он поднял на нее глаза и криво ухмыльнулся. Протянул ей тетрадь вместе с письмом и сказал:
– Это письмо я получил четыре месяца назад. Оно подписано именем Урбена Грандье, словно бы письмо написал покойник. Но писали его вы. Это ваш характерный почерк, в чем я сейчас убедился, сравнив буквы письма с буквами в тетради. Отвечайте: что это значит? Зачем вы послали мне такое письмо?
Сестра Жанна с ужасом смотрела на листок письма в своих руках. Затем перевела взгляд на Бальтазара, и он увидел, что в ее глазах смешиваются с тем ужасом смятение и недоумение.
– Я… не знаю… не помню… – бормотала она.
– Вы хотите сказать, что это все ваши демоны натворили? Что вы сами ни при чем, но кто-то из демонов вашими руками это письмо написал и отослал, так? И кто же? Левиафан? Асмодей? Буффетизон? Или кто еще у вас там сидит?
– Бегемот. Изакарон. Бехерит. Балаам. И тот, восьмой, – тихой скороговоркой забормотала сестра Жанна.
– Что? – не понял Бальтазар.
– Я перечислила своих бесов, господин великий инквизитор.
– Как вы меня назвали? Великий инквизитор?
– Простите меня, преподобный отец, я немного преувеличила. Я знаю, что вы обычный инквизитор, никакой не великий. Просто я хотела немного польстить и таким образом втереться к вам в доверие. Признаю, это была не очень удачная идея. Вы не тот человек, которого можно подкупить грубой лестью, вас можно привлечь только утонченными приемами. Левиафан это мне сейчас объяснил, нашептал прямо в мозг.
– Сестра Жанна, – произнес Бальтазар, внимательно глядя на нее, – ответьте мне честно еще на один вопрос. Вот эта чернильница у вас на столе, она из какого материала?
– Из меди.
– А откуда она у вас?
Бальтазар говорил вкрадчиво, тем особым тоном, который, как знал по опыту, безотказно действует во время допросов.
Сестра Жанна начала отвечать, и ее тон тоже был особый, хорошо знакомый Бальтазару. Так говорили те допрашиваемые, которые из кожи вон лезли, чтобы своей искренностью заслужить расположение инквизитора, проводящего расследование.
– В прошлом году, вскоре после сожжения Грандье, я сделалась брюхата… беременна. У меня начал расти живот после того, как Изакарон меня… надругался надо мной и нашептал мне, что теперь я ношу под сердцем его дитя. Это был ужас! У меня прекратились месячные, молоко выделялось из сосцов, меня все время тошнило, живот изрядно вырос. Я думала, что вот-вот рожу дьявольского ребенка. Перед Рождеством я раздобыла снадобья для избавления от беременности: полынь, кирказон и колоцинт. Но так и не решилась их использовать, ведь дитя в таком случае умерло бы некрещеным, и я выбросила снадобья. На второй день января, уже в этом году, взяла кухонный нож и корыто с водой, чтобы вырезать ребенка из утробы, тут же его окрестить – и умереть, если Господу будет угодна моя смерть. Уже встала с ножом в руке перед Распятием, висевшим на стене, как вдруг услышала божественный голос: «Отступись!» – и увидела, как Спаситель протягивает мне руку с Распятия. Тогда я отказалась от своего намерения. Вскоре из Ле-Мана приехал специально вызванный знаменитый врач дю Шон. Он осмотрел меня и сказал, что беременность отнюдь не ложная. Преподобные отцы-экзорцисты были в большой тревоге, чуть ли не в панике. Они ведь втайне думали, что никаких бесов на самом деле тут нет, и вдруг такой сюрприз: живот раздуло от дьявольского члена, пролезшего у меня между ног, чтобы впрыснуть адское семя свое. Хе-хе-хе! Как они всполошились! А глазки как забегали! И пот, липкий пот оросил их высокие лбы. Впрочем, не такие уж и высокие, пониже вашего. А потом – пшик! И живот сдулся. Во время очередного экзорцизма демон Изакарон заставил меня исторгнуть кровь, которая скопилась в теле и вызвала вздутие живота. Беременность оказалась ложной, вопреки заключению самого дю Шона. Никакого бесенка я так и не родила, даже жаль. Зато как повеселели их лица, экзорцистов наших! Как просветлели взоры! Еще бы, такая гора свалилась с плеч! Но я никому не сказала, скрыла от всех, что все-таки родила, да только не дьявола и не человека – такое родила, что и помыслить невозможно, чтобы кто-нибудь еще такое родил. Я родила чернильницу. Вот эту самую чернильницу. И мне стало страшно, как только я взглянула на нее. Ведь как же это? Как могла чернильница зародиться в женском лоне? Да еще полная чернил! И ведь ни капельки не пролилось во время родов. Я думала, с ума сойду. Сидела и смотрела на эту чернильницу, как полоумная. А потом демоны мне все объяснили. Это они подкинули мне чернильницу. Всунули ее в меня во время сна, чтобы я думала, будто она во мне зачалась. Шутники, ну что тут скажешь! Милые мои шутники! Эту чернильницу, сказали они, век тому назад сам доктор Мартин Лютер подарил дьяволу, когда в бешенстве швырнул ею в него. Впрочем, какой там дьявол! Он не удостаивает своим визитом столь мелкие персоны. Ч