тобы Люцифер, верховный князь демонов, явился какому-то Лютеру!.. Нет, ему являлся один из мелких бесов, тот, кому князья мрака и вовсе никогда не поручают серьезных дел. Бесы этого разряда даже не искушают людей. Их посылают искушать животных: свиней, собак да кошек. Но в свободное от основной работы время они смеху ради искушают каких-нибудь жалких людишек. Вот так наш мелкий бес, Серая Недотыкомка, и устроил несколько пакостей Мартину Лютеру. А тот возьми да и швырни в него чернильницей. Она пролетела сквозь тело беса, как сквозь мираж. А бес начал потом рассказывать всем своим, что так ловко сумел искусить Лютера, что довел его до принесения жертвы дьяволу. Бес доказывал с пеной у рта, что чернильница была священным приношением, а бешенство, с которым Лютер ее кидал, было священным дьявольским состоянием, ведь дьявол, как известно, сумел дойти до крайней степени бешенства. Но самая изюминка вот в чем: твареныш доказывал, что это было приношение именно самому дьяволу, поскольку Недотыкомка хоть и мелкий бес, но все же представитель дьявола, и Лютер, по своему тщеславию, думал, будто к нему сам дьявол заявился, и с этой мыслью швырял чернильницу. Стало быть, по интенции, швыряние чернильницей в мелкого беса должно быть вменено как приношение ее в дар персонально Люциферу. В общем, сумел этот паразит так все вывернуть в своей интерпретации, что ему позавидовали демоны из более высоких разрядов. А сам Верховный Князь, сам Люцифер, которому донесли на Недотыкомку, желая подставить наглеца под дьявольский гнев, не только не разгневался, но и благоволил бесу. Он объявил, что принимает оную чернильницу в качестве приношения персонально ему и освящает ее своей мистической силой. Вот так чернильница Лютера стала самой страшной дьявольской реликвией. И демоны, милые мои демоны, любезно подарили ее мне. Ни одна живая душа об этом не знает. Кроме вас. А вы понимаете почему? Почему вам я все открыла? Еще не поняли? Эх, отец Ханс! Бедный вы мой, бедный! То ли прикидываетесь непонимающим, то ли действительно не можете понять. Да просто нравитесь вы мне!
Сестра Жанна вспорхнула со своего места, обогнув стол, подскочила к Бальтазару и ловко запрыгнула ему на колени, прижавшись щекой к его груди.
Он вскочил как ошпаренный и с брезгливой ненавистью оттолкнул от себя эту вертлявую тварь.
– Ты что позволяешь себе?! Сука ты, лярва чертова! – закричал он так грубо и с такой злостью, что самого покоробило.
Сестра Жанна ничуть не смутилась. Спокойно вернулась на место, уселась за стол, взяла перо, обмакнула его в чернила и начала водить им по листу письма, подписанного именем Грандье.
Ледяным взглядом наблюдал за ней Бальтазар. Его молчание сочилось ядом.
– Вот что я написала, мой милый отец Ханс. – И она громко и внятно зачитала с листа: – «Ханс Урс фон Бальтазар ослеп».
И наступила тьма.
Челюсти мрака сомкнулись на нем, темные губы присосались к сердцу, щупальца тьмы обвили сознание.
В этой тьме Бальтазар услышал восторженно-звонкий голосок Жанны де Анж:
– А теперь, милый отец Ханс, я написала вот что. Внимай! «Срамный уд моего дорогого Ханса вырос и стал вдвое длиннее и толще, чем у самого кюре Урбена Грандье, этого жеребца».
Тьма, объявшая Бальтазара, зашевелилась, набухла кровью, изогнулась змеей, натянулась канатом.
«Господи, что со мной?!» – в панике подумал Бальтазар, а может, и простонал это вслух.
– Все с тобой в порядке, милый, – проворковала тьма голосом проклятой Жанны де Анж. – Ты просто приобретаешь новые акциденции. Но слушай дальше, что я еще пишу: «Мой милый Ханс воспылал ко мне страстью, набросился на меня и яростно овладел мною».
И тьма воспламенилась, и вихрь пламени ее превратился в смерч, который изогнулся, словно гигантская кобра, и набросился на жертву – на дрожащую от страха девочку, – накрыв ее огненным раструбом.
Сознание Бальтазара отделилось от тела, как делало это в ночных кошмарах, и тьма со своей слепотой была уже не властна над ним. Бальтазар увидел себя со стороны. Тело стало звероподобным, одежда сгорела на нем и осыпалась пеплом. Чудовище, оскалив кабанью пасть, набросилось на Жанну де Анж, завизжавшую от ужаса и восторга.
Ее одежды были сорваны, и под чудовищем извивалась, суча ногами, не женщина и не девушка даже, а угловатая хрупкая девочка с безобразно искривленными грудной клеткой и позвоночником. Ее уродство лишь добавляло похоти кошмарному любовнику.
Сознание Бальтазара, висевшее в воздухе над извивавшимися телами, над воронкой их текучего сладострастия, хотело бы закрыть глаза, да только не имело век, как и самих глаз; нетелесное зрение не пресекается с помощью вещества. Бальтазар принужден был смотреть на то, как его трансформированное тело овладевает монахиней, как плоть впивается в плоть, как один похотливый, безумный взгляд сливается с другим, не менее безумным и похотливым.
– Вот так, вот так! – с полоумной нежностью стонала сестра Жанна и по-звериному взвизгивала на болезненно-сладких пиках удовольствия.
«Интересно, – начал рассуждать Бальтазар, – если я есть сознание, рассудок, мыслящая субстанция, то самое, что греки называют логосом и прочими близкими по значению терминами вроде “нус”, “диакрисис”, “дианиа”, – короче, если я это я, то что сейчас оживотворяет мое тело, из которого я вышел? Что дает его движениям осмысленность? Что наполняет разумом его взгляд?»
Немного заскучав от однообразия оргии, Бальтазар пустился философствовать. Неистовое удовлетворение плоти – что может быть тоскливей для развитого и пытливого ума?! И это он еще не так долго наблюдал за любовными пароксизмами внизу, а что будет дальше, когда зрелище по-настоящему затянется? Все это станет сперва просто смешно, затем начнет раздражать, а после придет тошнота, от которой никуда уже не деться.
«Итак, – продолжал он выстраивать логическую конструкцию, – если тело, отделенное от интеллекта, продолжает жить, чувствовать и мыслить, то за эти действия отвечает некая структура, входящая в его состав. Скорей всего, это головной мозг, сей генеральный орган разума. Если в бочке выдерживали вино, то, когда все вино вылито, бочка в своей древесине продолжает сохранять небольшой остаток вина, пропитавшего древесину несколько вглубь ее волокон. И вкус этих остатков вина бочка даже может передавать другим напиткам, которые будут влиты в нее после вина. Вот так и мозг, послужив бочкой для сознания, пропитавшись им, способен имитировать сознательную жизнь даже после всякого удаления души от тела. В принципе, людям вовсе не нужна душа, чтобы жить в этом мире, чтобы спариваться, и размножаться, и черпать наслаждения мира сего. Все это могут совершать и пустые тела, лишенные разума, рассудка, совести и глубоко внутренней подлинной индивидуальности. А следовательно…»
Довести рассуждения до конца не удалось. Бальтазар ощутил притяжение своего тела, и «я» полетело в объятия плоти, как подбитая птица к земле. И вот он уже лежал на полу в малой трапезной, рядом с Жанной де Анж. Оба обнаженные, скользкие от пота, изнемогшие в сладкой истоме, только глаза настоятельницы были полны небесного восторга, тогда как глаза Бальтазара наполняла тревога и смертная тоска.
– Милый мой, милый! – шептала она. – Асмодей сейчас сказал мне, что было восхитительно, фантастически восхитительно, он все чувствовал, сидя там, испытал всю негу, всю сладчайшую боль.
Сестра Жанна с трудом поднялась, села за стол и, обмакнув перо в чернила, начала что-то писать.
– Послушай, – сказала она, – что я придумала. Придумала и написала, и это станет законом для тебя. – Она зачитала написанное: – «Инквизитор Ханс Урс фон Бальтазар становится рабом и домашним животным аббатисы Жанны де Анж. Он будет жить в монастырском подвале, преображаться по ночам в прекрасного зверя и удовлетворять все прихоти своей госпожи. А обратно в Базель отправится вместо него двойник, состоящий из смеси трех капель: капли мужского семени отца Ханса, капли его крови и капли чернил из чернильницы доктора Лютера».
Бальтазара пронзил холодный ужас, когда он услышал, что придумала и записала дьявольскими чернилами эта горбатая ведьма.
– Капля твоего семени у меня уже есть. – И сестра Жанна сплюнула себе на ладонь сгусток вязкой жижи, вытерла ладонь листом бумаги, скомкала его и положила на стол. – Кровь я сейчас добуду…
Бальтазар не успел и вдоха сделать, как чертова монахиня метнулась к нему, присосалась к его шее, вонзила острые мелкие зубы, прокусила кожу и принялась высасывать кровь. Оторвавшись от него, взяла со стола бумажный комок, испачканный семенем, плюнула в него кровью, затем капнула на него чернилами и, держа комок на ладони, низким голосом Левиафана прошептала какое-то заклинание, подула, округлив губы, на комок, и тот вспыхнул, разбросав искры и обратясь в пепел за секунды.
Сестра Жанна стряхнула пепел с ладони, и, когда черные пылинки и хлопья коснулись пола, здание вздрогнуло, словно от землетрясения, по выбеленной стене пробежала трещина от пола до потолка. И пока Бальтазар взглядом провожал трещину, ползущую ввысь, что-то темное шевельнулось внизу. Он вздрогнул и увидел призрак самого себя, поднимавшийся с пола, дымчато-прозрачный еще, но постепенно густеющий, овеществляющийся, плотянеющий.
В новеньком, как с иголочки, облачении доминиканского ордена, второй Ханс Урс фон Бальтазар стоял рядом с настоятельницей, а она с материнской нежностью отряхивала с его одежд соринки, которые, возможно, лишь воображались ей.
Второй Бальтазар склонился к ней, страстно поцеловал в губы, прошел мимо первого Бальтазара, голого, растерянно сидящего на полу, на ходу потрепал его по макушке, словно какого-то пса, и вышел из трапезной.
Призрак уже обрел окончательную плотность, и даже прикосновение пальцев его – выбритой тонзурой на макушке ощутил Бальтазар – невозможно было отличить от человеческого.
«Проклятый двойник заменит меня, – оцепенело думал он. – Заменит… Предоставит отчет для местных инквизиторов… Уедет в Базель… Может быть, еще и повышение получит, которого я получить не сумел. А я… я…»