Тьма сгущалась перед глазами. После того как сознание Бальтазара вернулось в тело, он мог видеть некоторое время, но зрение постепенно ухудшалось, и теперь, глядя вслед двойнику, выходящему из трапезной, он погружался в слепоту.
Написанное дьявольскими чернилами стало новым законом его существования, таким же непреложным, как и Закон Божий. Возможно, даже более непреложным, ведь Бог – существо безмерно доброе и деликатное, поэтому позволяет всем кому не лень нарушать Его священный Закон, тогда как дьявол, эта злобная тварь, так просто свои законы нарушить не даст.
Жил Бальтазар в потайной комнатке монастырского подвала. Выйти оттуда без благословения настоятельницы он не мог: тело отказывалось сделать даже шаг наружу, цепенело в болезненных судорогах, едва он пытался выскользнуть из своего убежища, своей тюрьмы.
Да и слепота делала его беспомощным. Видеть он мог, только отделившись от тела – и некоторое время после воссоединения с ним, – а потом снова погружался во тьму.
По ночам Бальтазару больше не снились прежние сны, не являлись черные жуткие фигуры, не препарировали его, но тело трансформировалось в звероподобную мерзость, тогда как сознание отлетало прочь и над плотью теряло власть.
Мать настоятельница приходила к нему в подвал по ночам и заставляла его бездушную плоть удовлетворять ее прихоти. Эта женщина была тщеславна и болтлива, поэтому не удержалась и похвасталась перед сестрами, все рассказала им про своего пленника. И вот уже всем похотливым стадом эти козочки являлись к нему и, с благословления своей настоятельницы, остервенело и упоенно пользовались его услугами.
Взирая с высоты своего бесплотного отстранения на сладострастные корчи этих нарушительниц не только монашеских обетов, но и Божьих заповедей, Бальтазар сперва желал им всем мучительной смерти, но потом успокоился и смирился, осознав, что эти девицы, в сущности, глубоко несчастны. Отвергнутые собственными родителями, которые престиж семьи и рода поставили выше счастья дочерей, насильно загнанные в монастырь, не чувствуя ни малейшей тяги к монашеской жизни, не имея к тому никакого призвания, эти девушки, вошедшие в брачный возраст, желавшие любить, рожать и воспитывать детей, вынуждены были заниматься – чем?.. Черт знает чем! Имитацией глубоко чуждого и отвратительного для них образа жизни. Загнанные в безвыходный темный угол, они рады были отдаться любому развлечению, пусть даже и гадкому. Вот и кишели они, будто мерзкие насекомые, извивались и захлебывались ядовитым восторгом под незримо висящим над ними сознанием Бальтазара.
Наблюдая за ними, он уразумел всю логику их падения. Облаченные в монашеские одежды, навечно скованные обетами, которые отменить невозможно, девушки копили в себе злобу на Бога, сцеживая ее в темных гнойниках души. И когда отцы-экзорцисты, движимые своими расчетами, подтолкнули их к имитации беснования, эти актрисы, уже привыкшие имитировать благочестие, с радостью отдались игре в новую имитацию – нечестия и одержимости. От них ожидали безумств – и они безумствовали, ожидали мерзостей – и они творили мерзости, ожидали богохульств – и они богохульствовали с упоением, с поганым восторгом высвобождая из глубин души всю свою сокровенную ненависть к Богу.
«Любопытная закономерность! – помышлял Бальтазар. – Если имитировать святость и праведность, то Бог отвращается от лицемерного имитатора; но если имитировать грех и одержимость дьяволом, то дьявол вовсе не отвращается от актеров со всем их обманом, но принимает таковых в свои объятия, а кое-кого удостаивает и подлинной бесноватости. И то, что начиналось как игра, заканчивается истиной – страшной и жуткой истиной, что выходит из адской пропасти на свет».
Трансформация, которую переживала плоть Бальтазара, имела две стадии. На первой стадии он становился звероподобен. До второй стадии дело доходило редко, но, когда она начиналась, исчезала звероподобность, уступая место немыслимой инфернальности. Тогда сознание Бальтазара, словно рыба, пойманная в сеть, втягивалось в тело, сливалось с ним в единое существо, настолько запредельно злое, что даже бесстрастное и милостивое от чрезмерного избытка той злобы. Это существо было выше желаний похоти, выше низменных восторгов, и оно уже не подчинялось колдовской воле сестры Жанны де Анж, сила сатанинских чернил ни к чему не принуждала этого монстра, любые запреты и ограничения были для него ничем. Он свободно покидал свою клеть, проходил сквозь запертые двери и стены, мгновенно переносился через любые расстояния, путешествовал всюду, где только пожелает, а к утру возвращался в свое убежище, чтобы вновь стать обычным человеком, – возвращался не потому, что его заставляла необходимость, а потому, что он сам так хотел.
Размышляя над свойствами своего трансформированного тела, Бальтазар пришел к выводам. С точки зрения теологии, тело человека имеет три ключевых состояния или три стадии бытия. Первое состояние было даровано телу первозданного Адама в Раю. Это тело было настолько утонченным, что пребывало в полной гармонии со святой душой Адама, еще не познавшей греха и не провалившейся в яму грехопадения. Тело было почти бессмертным, почти не нуждалось в пище, не подвергалось болезням и воздействиям стихий, не боялось даже огня.
Когда Адам согрешил и Бог отнял у него энергию святой благодати, тело изменилось, перейдя в другое состояние, стало грубовещественным и скотским, подобным плоти животных. Такое тело начинало постепенно умирать сразу же после рождения, медленно тлело и разлагалось, пока жизненные силы не иссякали и не наступала окончательная смерть. В такие тела, будто в персональные темницы и пыточные машины, надетые поверх души, заключены люди на срок от грехопадения Адама и до второго пришествия Христа.
Потом, воскреснув из мертвых на Божий Суд, люди получат плоть в новом состоянии, неведомом ни для кого, даже для праотца Адама, когда он, еще безгрешный, обитал в Эдеме. Про это третье состояние тела сказано в Евангелии, что воскресшие будут равны ангелам. Человеческая плоть сравняется по свойствам с ангельской субстанцией, станет такой же неуязвимой, нетленной, идеально подчиненной сознанию – мыслям и самым утонченным духовным чувствам.
И это будет всеобщий ужас.
Неожиданно страшный сюрприз для рода людского.
Ведь материя плоти, став предельно пластичной, придя в гармонию с интеллектом, отразит в себе, как в чистейшем зеркале, состояние человеческого духа. Со всеми его безднами, грехами и мерзостями. Плоть не скроет дух под собой, как под завесой, но обнаружит и выявит его. Плоть станет немыслимым чудовищем, в ней выразится вся сокровенная мерзость души, духа и мысли, все патологии сознания и подсознания.
В такой-то живой кошмар и превращалась плоть Бальтазара на второй стадии трансформации. Становилась ангельской плотью, демоническим, дьявольским телом, воплощением всей его греховности, явной и тайной.
Но, как ни была чудовищна трансформированная плоть, ее достоинство заключалось в том, что в этом теле разум необычайно обострялся, становился более проницательным. Беда же в том, что, пока длилась вторая стадия трансформации, Бальтазар не желал мыслить по-человечески, его сознание становилось запредельным всему нормальному, логичному, рациональному, и необычайные способности ума не приводили ни к какому разумному познанию и постижению. Вместо законов логики Бальтазаром овладевали законы непостижимого транса. Он становился наблюдателем и созерцателем, переносился из одного места в другое благодаря своим новым способностям и занимался наблюдением и созерцанием без всяких мыслей.
Потом, придя в себя и вернувшись к человеческой форме, он вспоминал свои ночные созерцания и лишь тогда мог сопоставлять факты и делать выводы.
Так, например, Бальтазар отыскал в своих ночных путешествиях сестер Санторо: Иммаколету, Каприсию, Летицию и Нерезу, – этих матерей и невест юного Винченцо. Они заказали для себя величественный склеп в готическом стиле на кладбище Лудена, затворились в нем вместе со своим Винченцо, которого переложили в новый гроб взрослого размера, на вырост. Вся их жизнь теперь заключалась в том, чтобы погружаться в транс, уставясь на гроб и мысленно посылая в него клейкие потоки своей любви – материнской и супружеской. Иногда сестры Санторо стряхивали с себя оцепенение, вскакивали и кружились в танце, который чем дальше, тем становился все более диким и неистовым. После бешеных плясок эти вакханки без сил валились на пол склепа и лежали, едва дыша и сотрясаясь от спазмов. Затем поднимались, шатаясь, и приступали к трапезе: снимали крышку с гроба Винченцо, собирали с его тела трупных червей и поедали их, запивая гноем, что сочился из трупа и наполнял гроб. Червей и гной они собирали в глиняные плошки, которые принесли с собой из Турина. Эти плошки были памятью об их отце, гончарных дел мастере Микеле Санторо – несмотря на незнатное происхождение, человеке грамотном, начитанном и вольнодумном.
Обнаружив сестер в склепе, Бальтазар прильнул к стене, незримый – его трансформированное тело могло становиться невидимкой, – и неподвижно стоял, наблюдая за ними, созерцая их, получая странное наслаждение, словно процесс наблюдения был формой насыщения плоти и духа.
Иногда в склепе появлялся монах Биаджио, сопровождавший сестер Санторо из Турина в Луден. Он, как и Бальтазар, стоял у стены и молча наблюдал. В отличие от Бальтазара, Биаджио не скрывал себя завесой невидимости от сестер и сам прекрасно видел стоящего неподалеку невидимку – как равный равного.
Наконец Бальтазар сумел рассмотреть лицо Биаджио в непроглядном мраке капюшона и прочел в его мертвецких глазах всю правду о нем.
Тот, кто представлялся монахом-францисканцем Биаджио, в действительности носил имя Тарасиус Капримулгус.
Днем, когда Бальтазар вспоминал увиденное ночью, он удивлялся: неужели Тарасиус Капримулгус, иначе говоря Тарас Козодой, существует, неужели это не безумный нечестивый миф секты тарасиан? Но кто он? Истинный праотец рода людского, кем считают его тарасиане? Нет, такого не может быть! Это слишком фантастично. По крайней мере, Бальтазар понял одно: это существо носи