«Бедняжка! – думал Бальтазар. – Она так любит Бога, так горячо молится Ему, но не понимает, что во всех ее якобы святых чувствах есть какой-то изъян, какая-то червоточина. В итоге к ней приходит из потустороннего мира некто светлый и прекрасный, она принимает его за ангела, берет мистический плод у него из рук и с восторгом поедает приношение, не подозревая, что съела какую-то ядовитую мерзость из рук демона, как Ева в свое время съела плод с древа познания. А потом, когда Адриенн умрет, ее, чего доброго, причислят к лику святых, выставят образцом для подражания и будут обращаться к ней в молитвах, чтобы она ходатайствовала о своих почитателях пред престолом Божьим на Небесах, в то время как ее несчастная душа окажется после смерти вместе с демонами, которые запудрили ей мозги при жизни. Не приведи Господь!»
По инерции разум Бальтазара отчасти сохранял ночную обостренность, поэтому дневное мышление у него работало лучше, чем обычно, познавательные способности расширились. Если он начинал думать над каким-то темным вопросом, то обязательно находил ответ. И многие из найденных ответов удивляли его своей неожиданностью.
Тот раздел теологии, который он несколько лет назад преподавал в Базельском университете – инфернологию, науку ада, – Бальтазар стал понимать куда лучше прежнего. Он неожиданно уразумел, в чем фундаментальное различие понятий «ад» и «геенна огненная», которые прежде считал тождественными и взаимозаменяемыми. Теперь же Бальтазар увидел разницу между ними, и от этого понимания душа его наполнилась священным страхом: теология, оказалось, таила в себе более мрачные и жуткие глубины, чем ему представлялось раньше.
Но были такие загадки, которые все никак не поддавались его разумению.
Во-первых, Бальтазар хотел понять: что такое запретные фразы, откуда они взялись, от чего зависит их действие и в чем их суть?
Во-вторых, Бальтазара мучила загадка черных фигур, препарировавших его по ночам долгие годы. Кем были эти черные создания? Демонами? Но что они делали с ним? И почему в Лудене перестали к нему приходить, зато его тело начало без них так жутко трансформироваться?
И наконец, третья загадка разжигала его любопытство: как зовут восьмого демона, поселившегося в Жанне де Анж? Семерых своих демонов она называла по именам, про восьмого же всегда говорила «тот восьмой», ни разу не назвав по имени.
Удовлетворяя прихоти этой ненасытной ведьмы, Бальтазар явственно ощущал в ней семерых демонов, поселившихся в разных частях тела, а с ними ощущал и восьмого – или, лучше сказать, нечто восьмое, неведомое и недоступное для познания. Этот демон был столь необычен, так не вписывался в демонический ряд, что невольно думалось о нем как о некоем явлении среднего рода – «нечто восьмое», по-другому и не скажешь.
Эти три загадки не поддавались ему, их скрывала завеса надежнее той, что скрывает тайны теологии.
Обострившаяся у Бальтазара проницательность внушила ему подозрение, что все три загадки неким образом взаимосвязаны, что все они – компоненты одной недоступной истины.
Во время очередной случки сестры Жанны де Анж с ее «милым, прекрасным зверем», когда освобожденное от плоти сознание Бальтазара скучало вверху, над банальной низменной возней, он увидел нечто такое, чего прежде не случалось во время оргий. Жанна запрокинула потное лицо к потолку, прикрыв от наслаждения глаза и прикусив нижнюю губу, и тут из ноздри у нее выползла золотая мушка и взвилась ввысь. Мушка подлетела к незримому «я» Бальтазара и начала виться перед ним, как делают назойливые мухи, когда атакуют лица человеческие. Но у Бальтазара не было никакого лица, висящего в воздухе, однако мушка как будто видела лицо. Он заключил из этого, что мушка имеет демоническую природу.
«Ты правильно понял, – раздался голос чужой мысли. – У нас для тебя предложение, выгодное для обеих сторон».
«Скажи сначала свое имя», – мысленно потребовал Бальтазар.
«Нет уж, давай обойдемся без имен. Вообще, меня удивляет назойливое желание экзорцистов знать наши имена. Постоянно об этом спрашивают. А когда мы называем имена, у них даже сомнения не закрадывается, что им назвали истинное имя. Но мы никогда не называем своих истинных имен. Не потому, что боимся чего-то, просто это ниже нашего достоинства. Все имена, которые вам известны: Люцифер, Левиафан, Бегемот, Забулон и прочие, – это ваши жалкие фантазии, а не наши подлинные имена. Египтяне, помню, были помешаны на именах, считали, что знание имени человека дает магическую власть над ним. И вы туда же! Думаете, что имя демона – это ключ к управлению им. Но у египтян было хоть какое-то оправдание их глупости, а у вас его нет. Поэтому давай обойдемся без имен, оставим эти игрушки для ваших экзорцистов. Умный человек в экзорцисты никогда не пойдет, вот ты и не пошел, стал инквизитором, а значит, с тобой, в отличие от этих шутов, можно поговорить о серьезных вещах. Так ты согласен продолжать разговор без имени или мне удалиться?»
«Согласен», – отвечал Бальтазар, испытывая непонятное, муторное, сосущее чувство, как будто шагнул в ловушку.
«Я говорю сейчас как представитель семерых повелителей Жанны де Анж. Мы хотим заключить с тобой сделку. Не волнуйся, мы не выторговываем твою душу. Речь о другом. Мы принесли Жанне де Анж чернильницу Лютера, но эта глупая девка не может воспользоваться чернильницей по-настоящему. У нее одно скотство на уме. А между тем чернильница таит в себе такие силы, о которых даже мы мало что знаем. Ты же слышал, что с помощью этой чернильницы можно погасить солнце?»
«Слышал от Абеларда фон Шпайра», – ответил Бальтазар.
«И мы слышали. И еще более удивительное слышали – что этой чернильницей можно погасить все солнца во Вселенной. И можно познать все истины. Получить ответы на все вопросы. У тебя же наверняка есть вопросы, которые мучают, на которые ты никак не найдешь ответа? И у нас такие вопросы есть. Один из них – вопрос о восьмом. Кто-то восьмой или что-то восьмое сидит вместе с нами внутри Жанны де Анж. И мы не можем понять, что это такое. Мы – и не можем понять! Тебе, наверное, и самому любопытно узнать про восьмого, разве нет?»
«Любопытно», – согласился Бальтазар.
«Вот мы и предлагаем тебе сделку, выгодную для всех: для нас и для тебя. Ты получишь чернильницу и раскроешь силы, заключенные в ней. Тогда каждый из нас сорвет свой плод. Согласен?»
«Согласен», – эхом отозвался Бальтазар, предвкушая нечто невероятное, страшное и вожделенное.
На рассвете, после той ночи, демоны исполнили свое обещание. Они подняли с постели спящую Жанну де Анж, заставили ее двигаться во сне: она взяла в руки чернильницу, словно лампаду, и сомнамбулически отправилась в подвал.
Бальтазар в это время вернулся в свою форму, овладел своим телом, и слепота еще не успела пожрать его зрение.
Сестра Жанна в исподней сорочке, босая, с широко распахнутыми незрячими глазами, появилась в его каморке с чернильницей в руке.
«Слушай внимательно, – шепнул голос над ухом у Бальтазара. – Чернильницу нельзя так просто забрать у ее хранителя. Чтобы получить чернильницу, хранителя надо убить. Только из рук мертвеца возможна передача чернильницы. Но у нас нет власти над жизнью Жанны де Анж. Мы не можем ее убить. А ты – можешь. Убей эту тварь и забери чернильницу».
– Но… – прошептал Бальтазар и запнулся.
«Что “но”?! Никаких но! – яростно прошипело над ухом. – Подумай о том, что она с тобой сделала. Ты хочешь до конца своей жизни остаться под ее властью? Прикончи эту мерзавку, давай! В конце концов, ты служитель Церкви, и подумай, сколько вреда эта гадина принесла Церкви и еще принесет. Она дала против Грандье клеветнические показания, тем самым отправив его на костер, и теперь уже не остановится, будет сеять зло вокруг себя, а если захочет остановиться, мы ей не позволим, но заставим ее творить зло до конца дней. Ты можешь это пресечь здесь и сейчас. Понимаешь? Не теряй времени! Убей гадину так, чтоб ее кровь попала в чернильницу».
– Господи! – прошептал Бальтазар, перекрестился и…
Пелена ядовитого тумана пала на душу, и в том тумане два тела сплясали танец гибели, танец боли, крови и безумия.
Когда все закончилось, сестра Жанна лежала с разорванным горлом, а Бальтазар удивленно облизывал губы и вытирал кровь с подбородка, чувствуя невыносимую горечь от проглоченной крови. Правой рукой он сжимал чернильницу.
Голос над ухом шептал:
«Мы все уже вышли из нее. Все семеро. А восьмое еще в ней. Сейчас мы узнаем, что оно такое, что это за птица».
Мертвое тело вздрогнуло, согнулось, прижав колени к груди, разогнулось, перевернулось и поползло к Бальтазару. Он оцепенел, не в силах сдвинуться с места, и тупо смотрел, как мертвые руки хватают его за ноги.
«Вот тебе и восьмое!» – раздалось над ухом.
Очнувшись наконец, Бальтазар выдернул ноги из неловких мертвых рук, попятился и уперся спиной в стену своей каморки. Мертвая сестра Жанна была сейчас похожа на саранчу: ее тело перекрутилось посередине, согнутые в коленях ноги торчали вверх, в то время как грудью она терлась об пол, подтягиваясь к Бальтазару на руках; скрюченные пальцы впивались в пол, голова откинулась назад и вбок, на плечо, рваная рана на горле казалась отверстой пастью, застывшие глаза не смотрели ни на что. Из разодранного горла вылетал невнятный присвист, в котором Бальтазар сумел разобрать одно повторявшееся слово: «Милый… Милый… Милый», – и пришел в содрогание.
В панике, не понимая, что делает, он швырнул в ползущее к нему существо чернильницей.
Увесистая медная чернильница ударила Жанну в горб, чернила выплеснулись, чернильница упала на пол, покатилась, продолжая выплескивать чернила в таком количестве, словно огромная бочка дала течь.
Несколько мгновений – и комнату затопило чернилами. Бальтазар с головой ушел в черную жидкость. В легких не осталось воздуха, он глотнул и вдохнул чернильную тьму, а с нею вместе – истину, вмещавшую в себя тайны.