Вскоре они достигли родной Ирландии. Бран, не сходя на берег, обратился к местным жителям, назвал себя, но его имя помнили только по старинным сказаниям.
Оказалось, что Бран и его люди пробыли на острове несколько сотен лет.
Один из путешественников не выдержал и прыгнул за борт. Коснувшись ногами твердой земли, он рассыпался в прах. Бран с палубы поведал собравшимся на берегу соплеменникам о своих странствиях, простился с Ирландией, Островом Судьбы, и уплыл. Больше его никто не видел.
Ветвь-приглашение, остров, бессмертие – неудивительно, что мне вспомнилось это средневековое предание, в основе которого лежат мифологические воззрения кельтов о посмертном существовании.
Остров.
Земля обетованная.
Земля мертвых.
Смотря с какой стороны посмотреть.
За окнами теплохода, за широкой полосой лазурной воды заскользил зеленый берег. Над плюшевыми с виду холмами парили разноцветные воздушные шары. Ухнул гудок. Пассажиры потянулись к выходу: большинство взяло тур на остров Долина Сидов, полые холмы которого были напичканы таким количеством развлечений, что куда там Диснейленду.
Молодая парочка, сходящая по трапу в хвосте группы, смеялась так громко и одержимо (мужчина запрокидывал голову и хохотал с вытаращенными глазами, разинув рот), что я узрел в этом еще одну отсылку к «Плаванию Брана»: по пути к Земле Женщин судно пристало к Острову Радости, и Бран послал одного из спутников на разведку. Тот сошел на берег и, заразившись безудержным весельем, примкнул к хохочущей толпе; его пришлось бросить.
Я попытался вспомнить, как смеялся мой сын, но не смог.
Кусок льда.
Вот кто он сейчас. Его тело. А веру в бессмертие души оставлю другим.
Я задремал.
Глава 2
Когда открыл глаза, табло сообщало, что до Острова Восторга осталось меньше часа пути. Я проспал две остановки.
Миновал ли теплоход парадоксальную границу, за которой привычная жизнь распадается на части? Как давно я скитаюсь по иным мирам? Что символизирует остров, к которому плыву? Может, мне следовало сойти раньше – и начать смеяться над бессмысленностью любых надежд? Или дождаться подходящей остановки, какого-нибудь Острова Тоски?
Помимо меня, в салоне остался единственный пассажир.
Рослый, щуплый, забавно лопоухий мужчина (издалека я мог бы принять его за сына, если бы Кирилл был жив) сидел напротив и читал бумажную книгу в мягкой обложке, чем сразу меня подкупил.
Захотелось узнать название, поэтому я нацепил очки и подался вперед. Мое намерение было совершенно очевидным – мужчина улыбнулся глазами поверх обложки, опустил раскрытый томик на колени, проложил закладкой-ляссе, закрыл и протянул мне.
Поблагодарив, я взял книгу, хотя уже успел разобрать крупные серебристые буквы названия и фамилии автора. И они привели меня в замешательство.
– «Водолазы», Александр Гук, – прочитал я вслух. – Неожиданно.
И это еще слабо сказано.
Я бережно осмотрел потрепанный томик. Из черной пучины обложечного небытия всплывал водолазный шлем; по треснувшему иллюминатору хищно расползалась гадкая серая плесень. Иллюстрация пробирала до мурашек, и, полагаю, дело было не только в моей осведомленности о легендах, связанных с романом «Водолазы».
Рисованный логотип «ЛЖ», а также цифры номера и года в правом верхнем углу сообщали, что я держу в руках октябрьский номер журнала «Литературная жизнь» за 1959 год.
Книга, которая написала сама себя.
Книга-призрак.
Книга-убийца.
– Почему неожиданно? – спросил мужчина.
– Я был одержим этим романом.
– Вам понравилось?
Я усмехнулся.
– Одержим его поиском. Пока не убедился, что «Водолазов» не существует. По крайней мере, в нашей реальности.
– Тогда… – Он ненадолго задумался. – Это фальшивка. Или книга проникла к нам из альтернативного измерения.
– Кто знает, – ответил я. – Кстати, здесь только половина.
– Как?
– Роман «Водолазы» разбили на два номера, октябрьский и ноябрьский.
– Значит, я не узнаю, чем все закончилось.
– Откуда она у вас?
Он не отводил безжалостный взгляд от моих зрачков, твердо смотрел прямо в глаза. Поначалу это восхитило меня, но быстро стало смущать.
– Нашел на свободной полке, – ответил мужчина, похожий на моего сына. – На остановке или в торговом центре. Я часто беру книги на обмен. Но вы меня озадачили. Не ожидал связаться с чем-то мистическим.
– Свободная полка? – усмехнулся я. – Хотя, если подумать, где еще прятаться книгам-призракам? На виду. Подальше от ненасытных пальцев коллекционеров.
Мой собеседник подхватил игру и поинтересовался, с чего бы это книгам-призракам опасаться коллекционеров, но тут же высказал догадку, что коллекционеры для инфернальных книг – как охотники за привидениями, которые знают, как нейтрализовать их или упрятать подальше.
О «Водолазах» и Александре Гуке я узнал из скачанного в Сети сборника воспоминаний, интервью и публицистики Виктора Раковского, незаслуженно забытого в новом тысячелетии советского писателя, заявившего о себе в пятидесятых.
Короткое время Раковский являлся заметной фигурой советской городской прозы, кумиром интеллигенции. Его полновесным дебютом стал роман «Голос» о молодом амбициозном писателе. Из самотека роман выловил главный редактор «Литературной жизни» Эмиль Таюрин, с гордостью первооткрывателя разбавивший новым именем забронзовевший состав постоянных авторов. «Голос» был горячо встречен читателем и представлен на Сталинскую премию, которую, впрочем, не получил. Раковский сделался всесоюзной знаменитостью, в библиотеках на журналы с его произведениями записывались в очереди. Однако успех быстро выдохся. Дальше был затяжной творческий кризис: заметки на социальные темы, сценарии, работа спортивным корреспондентом, редкие публикации рассказов, выстраданная повесть «Немота», внушительная переделка рукописи, закрытие журнала «Литературная жизнь». Впоследствии Раковский холодно и даже язвительно отзывался о «Голосе», своем знаковом произведении, называл роман конъектурным и бездарным, признавал литературную силу лишь за сборником «Смыслы», опубликованном в римском издательстве Bocca di Leone. В Италии, в восьмидесятых, потерялся и жизненный след Раковского.
После перестройки тексты Раковского практически не переиздавались. Вспыхнул кратковременный интерес в самиздате, наследие автора попало в Сеть. На сборник Раковского я наткнулся случайно, выискивая примеры документального стиля в период оттепели. Из дневниковых записей автора я впервые узнал о гуковских «Водолазах».
Или вовсе и не гуковских, а ничейных. Потому что у «Водолазов» не было автора. Если верить мистической теории Раковского, выдвинутой и развитой в рассказе «Смерть журнала»:
«…я своевольно исказил гуковскую идею о книге без автора. Будни редакции, выход романа неизвестного автора, фурор, слава, и вдруг – разнос в верхах и закрытие журнала. С виду реалистичные события я попробовал объяснить, пускай и про себя, самоубийством журнала, который виделся мне метафизической сущностью, обладающей волей и сознанием. С виду здоровый (сравните описание здания редакции в начале и в конце рассказа) журнал чувствует прогрессирующую хворь или теряет рассудок – и, чтобы ускорить собственную кончину, выпускает книгу несуществующего автора, из-за скандала вокруг которой журнал в итоге закрывают. А вся аномальщина: восстание из небытия вымышленного автора, кошмары наяву и смерть главных героев, – последствия магического воздействия журнала на вещественный мир».
Я кинулся искать «Водолазов» и потерпел фиаско. Моя настойчивость злила библиотекарей. Букинисты разводили руками. Я перерыл интернет вдоль и поперек. Журнал «Литературная жизнь» закрыли в 1960 году; оцифрованные номера были доступны в сетевой библиотеке – все, кроме октябрьского и ноябрьского 1959 года.
Роман считался утраченным. Серьезно? Утратить (ладно, целенаправленно уничтожить) распроданный стотысячный тираж?
Мистификаторы уверяли, что роман опасен, радиоактивен, он искажает привычную реальность, а прочитавшие его закончили скверно: безумием, смертью, загадочным исчезновением. Мария Николаевна Пуща, секретарша главреда Таюрина. Сам Таюрин. Вера Адамовна Душкова, занимающаяся редактурой «Водолазов». Большинство членов редколлегии «Литературной жизни». Александр Гук, якобы автор романа-призрака.
Я не нашел ни одного снимка Гука. Как и достоверной биографии. Какая-то каша, противоречивые домыслы и откровенные фантазии.
Связать другие смерти с «Водолазами», особенно спустя без малого столетие, было невозможно. Да и как? Поднять статистику смертности за 1960-й? Что дальше? Все рано или поздно умирают. Или сходят с ума. Или попадают в списки без вести пропавших. В одно время больше, в другое – меньше. Хрущев читал «Водолазов» (после его разгрома ЦК взялось за журнал), но умер лишь спустя десять лет. Не дочитал? Обманул водолазов? Проклятие выдохлось? А Раковский, главная нить к фантомному Гуку, он-то наверняка прочел «Водолазов» от корки до корки, и не раз! Почему же протянул минимум до восьмидесятых? Спрятался от сверхъестественных ныряльщиков в вечном городе? Раскусил правила игры? Или фамилии и даты – лишь цифры и буквы, которые легко исправить (в одной из легенд водолазы как раз занимались корректировкой реальности)?
Все это я рассказал лопоухому мужчине напротив.
– Хм. Теперь и не знаю, – он улыбнулся уголком рта, – что делать. Попробовать сжечь? Бросить за борт?
– Продать, – сказал я, прижимая журнал к груди.
– Книга ваша. Бесплатно.
– Я не могу…
– А я настаиваю. – Он сказал это таким тоном, что стало ясно: спорить бесполезно. – Не совсем мое чтиво. Слишком мрачно и бермудно.
Мне понравилось слово «бермудно».
Я положил журнал на колени и посмотрел на него новым взглядом. Как на долгожданный клад. Да, без второй части роман неполноценен, но это лучше, чем ничего.
Я опомнился и поблагодарил дарителя. Мы представились друг другу.