– Откатывают куда? – не выдержав, перебил я. – И при чем здесь четвертое измерение?
– Этот орешек я пока не разгрыз, даже на уровне концепции. Но картина следующая. Технологии центра позволяют манипулировать четырехмерной вселенной, которая включает в себя время как четвертое измерение. Они сдвигают пациента по временно́й шкале в прошлое, а потом выдергивают в настоящее.
– Вы говорите о времени или четвертом пространственном измерении?
– А есть разница?
– Наверняка.
– Тогда это вопрос к специалистам. Но, согласитесь, звучит правдоподобнее волшебного котла, в котором варят мертвецов.
– Спокойнее. Я над вами не смеялся.
– Я и не думаю! Но вы же сами сказали, что ваша невестка помолодела на лет двадцать.
– Да, но четырехмерное пространство… Это же абсурд, гиперкуб и прочее, мысленные упражнения, игры в аналогии…
Я запрокинул голову.
Водолаз-паук спустился так низко, что я мог разобрать за треснувшим наискосок иллюминатором забитые тиной глазницы, объеденные губы и нос, неровную дыру в щеке. Фонарь он повесил на пояс, обе руки в грязных трехпалых водолазных рукавицах тянулись к земле. К нашим макушкам.
«Четвертое измерение? – подумал я. – Серьезно?»
Логотип центра… Все-таки развертка куба? Геометрия, пространство…
– Вы готовы? – Стас пялился на лаз среди корней.
Я усмехнулся. Моя готовность распространялась на вещи и похуже ползания в эльфийских норах.
Лицо Стаса выражало нерешительность. Он выглядел так, словно впервые взглянул на себя со стороны и узрел человека, журналиста, блогера, который собирается забраться в нору, чтобы попасть в стеклянную башню. Я сомневался, что он действительно видел, как кураторы выбираются из-под корней, отряхивают халаты и идут к корпусам.
Четвертое измерение плохо стыковалось со сказками о подземном мире.
Или нет?
Стас начал наклоняться к дыре и вдруг выпрямился и застыл, будто его схватили сзади за шею. Я не сразу понял, что так и есть.
Его коснулся водолаз.
Казалось, у Стаса начался припадок. Его лицо затряслось, словно к мышечной маске подали слабый ток, глаза вспыхнули ужасом и болью. Он содрогнулся всем телом, и его вывернуло наизнанку, будто какой-нибудь пакет. Шкура и волосы вовнутрь, внутренности и позвоночник наружу. Наизнанку – и тут же обратно.
Стас вернулся с пустым, ничего не выражающим лицом насекомого.
У меня отказали ноги. Я оперся о ствол, чтобы не упасть. Колени дрожали.
Водолаз парил над человеком, как глубоководный ангел. Рука в перчатке больше не касалась головы несчастного, волос, которые побывали внутри вывернутого черепа, но изменения продолжались.
Некоторое время Стас словно вращался внутри своей кожи. А потом начал разрушаться сверху вниз. Его голова медленно сплющилась, кожа лопнула, оголив наплывы желтого жира и бугры слюнных желез. Тело дробилось со страшным хрустом, отломки костей лезли со всех сторон, словно иглы дикобраза. Я снова увидел его кишки – раздавленные, вытекающие наружу.
Болезненное любопытство заставляло меня смотреть дальше.
Кровоточащая гротескная поделка, в которую превратился Стас, поднялась в воздух – и ее скрутило в невероятный узел искалеченной плоти. Из свернутого набок носа, который еще можно было различить на сплюснутой голове, потянулись тонкие серые нити, двигающиеся, точно водоросли в воде… его волокнистый мозг?
Что бы за этим ни стояло: колдовство, многомерное пространство, проклятая книга, – это было ужасно, отвратительно.
Лес вскрикнул и огласился хлопаньем крыльев – слишком больших для известных мне птиц.
Я развернулся и заковылял прочь. Бежать я не мог.
Кто-то у меня за спиной причмокнул громадными губами. Или громадные губы сами по себе, голодная аномалия. Почудился далекий механический смех, к которому не хотелось прислушиваться.
От меня ускользал аллегорический (да и какой-либо) смысл пережитых кошмаров. Я вертел головой, убежденный, что водолазы появляются там, куда я в этот момент не смотрю. Глаза жгло. Грудь сдавило клещами.
Я выбрался на тропинку, уверенный, что сейчас остановится сердце. Поднял взгляд на серую тушу спального корпуса. В редких окнах желтым ядом плескался электрический свет. Я устремился к нему, как мотылек со сломанными крыльями.
«Они убили Стаса, – дошло до меня, – кошмары убили Стаса».
Литературное безумие стало реальным.
Меня загоняли, как скот.
Водолазы в уже привычных «трехболтовках» и резиновых рубахах. В шлемах-кастрюлях с глазницами и кожаных костюмах. В жестких суставчатых скафандрах, усеянных десятком смотровых окон. В резиновых масках с горловым мешком, наполненным воздухом. В нормобарических скафандрах. В шлемах, похожих на рыло свиньи. В деревянных бочках с отверстиями для рук. Те, кто не мог идти, планировали в воздухе.
Я отчетливо различал преследующих меня чудовищ, двигающихся с гипнотической медлительностью, но все равно приближающихся.
Умеют ли водолазы бегать? У меня не было сил это проверять.
Очутившись у крыльца главного корпуса, я поднялся по ступеням, изучил план и неверными шагами двинулся в сторону библиотеки. Дорогу перегородила парочка водолазов; в разбитых окошках иллюминаторов колыхались сгнившие лица.
Я быстро понял, куда меня направляют. Странно, но это меня успокоило. В номере ждал роман Гука, а значит – я мог сбежать от загонщиков. В мир, где прокаженные призраки в костюмах героической профессии были всего лишь литературными персонажами.
Я запер дверь на замок, подпер ее тумбочкой и прошел в комнату.
Водолаз ждал меня внутри.
Я едва не закричал, хотя видел этот костюм давным-давно. В финляндском музее.
Старик из Раахе, самый старый сохранившийся водолазный костюм, жирно блестел в свете люстры. Швы расползлись и топорщились нитками. Капюшон вздувался и опадал, подрагивали деревянные трубки.
Водолаз не двигался ровно до того момента, как я взял журнал, а затем оттеснил меня на балкон.
Я убедился, что Старик из Раахе не собирается последовать за мной на балкон, после чего уселся на пластиковый стул и раскрыл книгу. Названия глав в содержании ни о чем мне не говорили. Тем лучше. Я выбрал главу «Грот» и начал читать.
Глава 8
Грот
Безрассудство и здравый смысл. Одержимость тайной, которая может тебя убить, и инстинкт жизни. Они всегда рядом, когда ты под водой, в лучшем из миров. Они сражаются в каждом ныряльщике.
На эту двойственность, столь очевидную, если подобрать правильные слова, мое внимание обратил Савар.
Мой друг Савар.
Мы познакомились за три года до начала войны. Я увидел человека, плывущего, точно рыба. С трубкой во рту, с ластами на ногах, он так легко и сноровисто вел себя в море, что я засмотрелся с открытым ртом. Он выбрался из воды и помахал мне, незнакомцу в плавках, забывшему, зачем пришел на побережье.
Это был Савар. Молодой лейтенант флота и бесстрашный ныряльщик.
Он взял меня под свое крыло. Мы охотились на рыб, исследовали физиологию ныряния, испытывали и совершенствовали дыхательные аппараты. Нас обуревали тщеславие и страсть к морю, манили его загадки. Мы были одержимы глубиной, хотели проникнуть в ее тайны, недоступные собирателям губок и ловцам жемчуга.
Во время оккупации я и Савар работали в морской разведке. Свою деятельность маскировали подводными экспериментами. Нас удручала и сковывала зависимость ныряльщика от воздушного насоса на поверхности. Хотелось обрезать пуповину. Стать свободными под водой.
Эту свободу дало автоматическое устройство, изобретенное в Париже. Акваланг открыл нам небывалые возможности, которые заслонили ту безнадегу, что творилась в оккупированной немцами Франции.
Подводный мир тоже таил бездну опасностей, внезапных катастроф – и мы бросали им вызов, ныряя с воздушными баллонами за спиной, изогнутыми над головой трубками и заложенным в рот мундштуком. Были безрассудными и сохраняли здравомыслие, насколько могли.
После окончания оккупации война для нас не закончилась: по приказу штаба мы занялись поиском немецких мин, которые мешали судоходству и подъему затонувших судов. Поиск зловещих штуковин в мутной воде – что это, если не безрассудство, пускай и подкрепленное поставленной командованием задачей? Мы расспрашивали местных рыбаков, изучали карты и выходили в море на минных тральщиках. Малоприятное дело, хотя Савар, любитель острых ощущений, находил в нем свою прелесть. Я же не скрывал облегчения, когда нашу группу направили на юг Франции для изучения карстовой пещеры с природным фонтаном.
На поверхности источник прикидывался небольшим бирюзовым озерцом в скальном углублении. Каждый март зеркало водоема поднималось, грот наполнялся до краев и бурно фонтанировал. Это природное явление давным-давно вдохновляло поэтов и занимало головы гидрологов. Спелеологи же мечтали найти на дне подземной пещеры долину с постройками погибшей цивилизации.
Мы были полны решимости разгадать тайну весеннего разлива: откуда в озеро поступает вода? Савар был возбужден как никогда. «Скоро мы щелкнем этот орешек», – сказал он, когда мы поднялись к источнику от армейских грузовиков, наполненных костюмами, аквалангами и воздушными баллонами. Сельская ребятня окружила грузовики. Наибольший интерес у мальчишек вызвали переносные декомпрессионные камеры. Кто-то из местных назвал грот «страшным».
И вот мы стоим на плавучей пристани посреди скального озера, спокойного в апрельскую фазу своего бытия. Готовые спуститься с аквалангами под землю, чтобы покуситься на топографию пещеры. Что скрывают глубины источника? Огромный внутренний резервуар? Цепочку пустот, соединенных сифонами?
Савар привязал к пристани сигнальный конец – четырехсотфутовый[5] канат с чугунной чушкой на конце, которую мы опустили в подводный проход. Грузило достигло глубины семидесяти футов. Руже, старшина группы, нырнул, чтобы проверить, куда легла чушка, и, обнаружив ее на скальном выступе, протолкнул дальше – на глубину ста футов. Глядя на синие от холода губы вернувшегося Руже, Савар азартно потер ладони.