резал чушку и привязал веревку к поясу. Если бы я этого не сделал, то не писал бы сейчас эти строки.
Прошла тысяча лет, прежде чем я сообразил, что надо подать сигнал. Но сколько раз дергать, чтобы Руже нас поднял? Три или шесть? На секунду я растерялся, а потом рванул канат. Раз… два… три… Досчитать до трех в моем состоянии было не самой простой задачей. Еще сложнее было ждать: дойдет ли условленный сигнал до Руже? Почувствует ли старшина мой зов, мой крик о помощи? Веревка могла лечь петлей на выступ и…
Канат пошел вверх, и я отдернул от него руку: показалась, что сжимаю гадкую длинную змею. Хорошо, что в руке не было ножа.
Мы поднимались. Савар болтался подо мной. Я стал подтягивать его за веревку. Глубинное опьянение почти доконало Савара. Он отцепил запасной акваланг и швырнул его во мрак. Затем выбросил глубиномер. Принялся лихорадочно размахивать руками.
Внезапно что-то ударило меня в плечо. Сверху сыпались обломки известняка. Сильное течение поволокло меня в сторону, я выставил перед собой согнутые в коленях ноги – и почти сразу врезался ластами в скалу.
Злобный вихрь воды рывком сорвал меня вниз, подхватил и потянул дальше. Свет фонаря бился о бугристые стенки туннеля. Я пытался притормозить ногами и руками. Я смутно понимал, что нас с Саваром засосало в расщелину. Мы нашли сифон. Точнее, он нашел нас.
И собирался уничтожить.
Эта мысль громыхнула в моем отуманенном сознании как угроза. Меня охватил отчаянный страх. Наверное, я закричал, потому что мундштук выскочил изо рта. Я глотнул холодной воды, задохнулся, но бессознательно успел перекрыть горло мускульным усилием. Нащупал мундштук и вставил его в рот. Судорожно задышал.
Течение и Савар тянули меня вглубь расщелины. Вокруг бурлила вода.
Канат давно не тащил нас наверх. Видимо, Руже принял рывки троса за новый сигнал. Или я, оглушенный приступом глубинного опьянения и близостью разгадки, действительно просигналил ему травить?
Я одурел от страха и воздействия глубины. «Савар, ты меня погубишь! Отпусти меня, отпусти! Я не хочу умирать! Зачем ты тащишь меня в смерть? Ты ее друг? Ее посланник?.. Отпусти! Савар, ты мертв, а я еще нет! Я не хочу… не дамся…»
Я положил ладонь на рукоятку ножа и стал вывинчивать его из футляра. «Я избавлюсь от тебя, Савар… Ты не утащишь меня… Я должен спастись… Пойми, должен…»
Я понял, что, будто постороннего, убеждаю себя в неизбежности страшного решения: отрезать канат, которым был связан с Саваром. Застилающий рассудок туман разорвался, и я увидел в своей руке нож. Но все еще не знал, что с ним делать.
«Мы умираем, Савар… Мы все мертвы…»
Безрассудство и здравый смысл, заглушенный глубинным опьянением.
Я примерил нож к тросу. Рядом со мной двигался другой человек – еще один я, он скалился и демонстрировал, как режут веревку. Я зажмурился, и вихрь видений пронесся перед моим внутренним взором.
Это было в конце войны. Группа заканчивала серию опытных погружений на большую глубину, писала детальные отчеты. Мы хотели узнать, как глубоко можем проникнуть в автономном снаряжении.
Я скользил вдоль троса, спущенного в воду с борта разведывательного судна. Через какое-то время почувствовал хмельную беспечность, в ушах загудело. Когда голова уже кружилась так, что перед глазами плыла узорчатая темнота, я сделал отметку на тросе, сбросил балласт и стал возвращаться. Дальше – ничего не помню.
Савар дежурил на поверхности, в полном снаряжении, чутко сжимая в руках сигнальный конец. Он немедленно нырнул, когда от меня перестали поступать сигналы. Столкнулся со мной на отметке двадцати футов, где я должен был сделать первую остановку, чтобы обмануть кессонную болезнь. И поднял наверх. Я был без сознания и не дышал. Савар бился за мою жизнь и победил. Меня тут же поместили в декомпрессионную камеру.
«Мой друг Савар…»
Я открыл глаза. Второй я исчез. Но мой кулак по-прежнему стискивал приставленный к канату нож.
Я поднял нож и полоснул себя по большому пальцу левой руки. Рассек до кости, но почти ничего не почувствовал. Фонарь болтался на кистевом ремне, и я увидел, как течение превратило кровь в красный дымок, унесло прочь.
«Где я?»
Я по-прежнему плохо соображал – как человек низких умственных способностей. Ступни замерзли, и шумно было в голове, и вода просачивалась в порванный скафандр, и стучали о камень баллоны, и не предвиделось конца всем испытаниям и неудачам.
Ноги Савара болтались практически перед моим лицом. Савар двигался слишком безвольно. Как большая тряпичная кукла во власти неугомонной воды. Я молил, чтобы он был в сознании.
Течение ослабло и без прежнего упорства вынесло меня вслед за Саваром к изгибу – дальше сифон поднимался вверх.
Надо было понять, что с Саваром. Снедаемый острой тревогой, я ухватился за его безвольный ласт, рука соскользнула, тогда я ринулся и схватил его за ногу. Мы поднимались по расщелине. Я вскарабкался по бесчувственному телу Савара и обмер.
Колеблющийся луч света отразился от распахнутых, неподвижных, стеклянных глаз. Я с ужасом обнаружил, что во рту Савара нет мундштука. Рот был открыт, будто от удивления.
Я поискал взглядом мундштук. Вырванный глубинным опьянением, он должен был болтаться на груди Савара. Но его не было. Краем сознания я понимал, что все бесполезно: Савар захлебнулся, и мне не заставить его сжать зубы на мундштуке и снова начать дышать.
Мундштук был в правой руке Савара. Он вытащил его сам. Возможно, хотел принести в дар: «О Грот, прими это скромное подношение…» Проклятая пещера и ее наркотические чары!
Я выковырял мундштук из задубевших пальцев, сунул его в открытый рот Савара, подцепил пальцами подбородок и потянул его вверх. Я не знал, что еще сделать. Голова Савара откинулась назад.
Я обхватил Савара ногами, чтобы освободить другую руку. Фонарь болтался на ремешке и светил куда попало, только не на лицо моего друга. Признаться, меня это устраивало. Я вслепую положил руку на затылок Савара и снова потянул его нижнюю челюсть вверх, чтобы она зажала мундштук.
«Ну же, дыши, дыши… Выдохни эти чертовы пузыри…»
Савар не дышал.
Я выронил мундштук, ухватился за канат, намереваясь дать сигнал Руже. Хотя уже сомневался в его существовании, как и в существовании всего надводного мира – он был фантастическим видением, рожденным отравленным глубиной мозгом.
Но тут голова моя стала легкой, а мысли – стройными. Я снова обрел способность ясно соображать: опьянение необъяснимо исчезло. Темнота вокруг наполнилась сумеречным отливом.
Савар не…
Полное осознание того, что мой друг больше не дышит, что я сжимаю его неподвижное тело, хлынуло в мое сердце, в мои легкие. Я прикусил мундштук так сильно, что заломило зубы. Я силился не закричать, когда давление воды неожиданно исчезло: моя голова будто пробила тонкую пленку – и оказалась в пустоте.
По стеклу маски стекала вода. Надо мной больше не было толщи воды. Фонарь осветил глинистый свод пещеры.
Я выбрался на берег и вытащил Савара из воды. Снял свою маску, выплюнул мундштук: в пещере был воздух. Я стянул с Савара маску и акваланг.
Мой друг был мертв. Я знал это еще в туннеле, но час или два пытался его воскресить. Безуспешно. Грот лишил жизни человека, который столько лет делил со мной увлечение морем, учил и помогал, а однажды спас мне жизнь. Я не мог простить себя за то, что не помог Савару.
Я расплакался, сидя на скользком берегу рядом с телом друга.
Я больше ничего не хотел. Не хотел думать о себе. Мечтал, чтобы вернулось глубинное опьянение и выскребло меня до беспамятства.
Воздух горчил и казался затхлым, мертвым, испорченным. Я сунул в рот мундштук: не хотел дышать этой гадостью – в закрытых гротах, где мне довелось побывать до этого, воздух был чистым, природным.
Я поставил два своих фонаря так, чтобы они, перекрещиваясь, освещали грот. Затем перерезал веревку между мной и Саваром. Теперь нас связывало только то, что нельзя было разделить ножом. Я отцепил от пояса Савара его запасной фонарь, посветил в воду, в отверстие сифона, через которое попал в тайник, и пошел вдоль длинного берега.
Стены пещеры были облеплены морскими пауками на тонких ножках – гадко-белесыми, неподвижными. Берег свернул направо и расширился.
У меня болели плечи и колени. Кружилась голова и подташнивало. Но остановился я по другой причине.
Я переложил фонарь в левую руку и выкрутил из футляра нож.
В глубине грота лежал огромный мертвец. Он лежал на боку, одна нога вытянута, другая подогнута – с неестественно вывернутой ступней в громоздком башмаке из тусклого позеленевшего металла. Мертвец был одет в серебристый, с виду эластичный костюм с воротом. Я не видел его рук и лица: он лежал ко мне спиной, на которой крепилась батарея из трех матовых темно-синих шаров, один над одним вдоль позвоночника; из среднего шара торчал огрызок трубки.
Здоровенный мертвец невольно напомнил мне водолаза в рубахе и тяжелых свинцовых сапожищах. Не хватало разве что медного колпака: шлема на лысой бугристой голове не было. И круглые дыхательные баллоны – если темные шары были дыхательными баллонами – плохо вязались с образом водолаза, дыхание которого зависит от работы помпы на берегу или на баркасе.
Я говорю «огромный» и «здоровенный», но здесь нужна ясность. Мертвый «водолаз» был крупнее обычного человека самое меньшее в два раза. Он не мог быть человеком. Выходит, он был пришельцем. Пришельцем в том смысле слова, которое теперь в него вкладывают. Пришельцем с другой планеты. Или из параллельного измерения.
Я обошел мертвого «водолаза» со стороны ног и посветил ему в лицо.