— С вами, молодой человек, все ясно. — Тамара продолжала поддерживать игривое настроение. — А как же Оля?
Родион некоторое время молча разглядывал уже не улыбающееся лицо сидящей напротив девушки. А она смотрела на него, не моргая, и ждала ответа. И не заметила, как Родион потянулся к ней и резко поцеловал в губы. Поцелуй затянулся, и она не успела понять, то ли его руки спустил до пояса ее ночную рубашка, то ли та сама сползла, только…
— Не надо, Родь, — еле слышно прошептала Тамара. — Не сейчас… не здесь.
— Извини, я совсем забыл. Как твоя нога?
— Гораздо лучше, — уголки губ ее дернулись вверх.
Это была победа. Может, еще и не полная, но победа.
Теперь большую часть времени проводили вместе. Тамара и сама не заметила, как по уши влюбилась. Часто, копаясь в себе, в своих чувствах, она удивлялась тем внутренним переменам, которые с ней произошли в считанные недели. Дальнейшей жизни без Родиона она уже не представляла. А может, это в ней говорило сбывшееся наконец желание обладать тем особенным, что некогда принадлежало другому? Или инстинкт охотника?
Да и Ольга в последнее время смотрела на Тамару волком, не разговаривала. И хотя учились они в одной группе, по молчаливому договору соблюдали определенную дистанцию и особый этикет — не замечали друг друга. Что, например, Тамару вполне устраивало.
Мустанг. 1989 год
— Жига… Ой, прости! Прости, в натуре, сорвалось, Мустанг. Какого хрена мы сюда приехали? Тут последнему козлу стрелку забить — западло. Или ты кого-то ждешь? Ну? Ждешь?!
— Не мельтеши, Марик.
— Нет, ты скажи! Ждешь или нет? Скажи, ты мне братан?! Мы с тобой из одной миски четыре года баланду хлебали?
— Что-то я не припомню, чтобы мы с тобой в зоне здорово баланду хлебали. Тем более из одной миски.
— Ну, это я так. Эй, типа, официант!.. Еще одну давай, как ее… Абс-с-салют.
Официант, он же хозяин открытого на днях кооперативного ресторана округлил глаза и вопросительно посмотрел на Мустанга. Марик в течение часа прикончил две бутылки «Абсолюта» и заканчивать явно не собирался. Мустанга хозяин раздражал, хотя он и не мог понять, чем именно. То ли навязчивой угодливостью, то ли слишком белым передником, то ли излишне живой мимикой.
— Вали, чего зенки вылупил?!
— Точно, пусть валит! — кивнул Марик, — только сначала абс-с-с…
— Смотри, ни на что больше сил не хватит. У нас, вообще-то, обширная программа.
Марик попытался изобразить на лице обиду.
— Ну, че за прессуха? Кто вчера откинулся, ты или я?! А ва-аще, ты прав, Мустанг. Поехали отсюда. Поедем…
— В номера.
Мустанг выволок Марика на улицу. Марик абсолютно пьяным голосом прочел надпись на дорожном указателе:
— Ку-дря-шев-ка. — Он взял пригоршню снега и натер лицо. Лицо побелело, уши запылали, как два красных фонаря. — Мустанг, слушай! — Марик покачнулся, — а ты на лошади хоть раз в жизни сидел?
— Ты как вмажешь, ясновидцем становишься, — усмехнулся Мустанг. — Прямо Вольф Мессинг! Сидеть-то я до фига сидел, а вот верхом — пока нет. Но собираюсь.
— Слушай… Ну, может хоть сейчас скажешь? Правда, что ты в шестнадцать лет чуть не сел за мокруху, а следователю сдал, где двадцать косых зарыты, и он тебя отмазал?
Мустанг посмотрел на Марика, и у того сразу выступил пот на лбу, несмотря на пятнадцатиградусный мороз.
— А говоришь, это я Мессинг… Да ты же знаешь, Мустанг, что я за тебя! Кого угодно! Вспомни!..
Марик гулял три дня под личным присмотром Мустанга. После чего был им представлен бригаде из тридцати человек, как «начальник штаба». Энтузиазма его назначение ни у кого не вызвало: не был он ни самым опытным — двадцать семь лет всего, ни самим башковитым. Разве что самым крупногабаритным, но для начальника штаба это не самое важное качество. Однако вслух никто ничего не высказал: Мустанг после последней отсидки (когда он из Толяна или Жиги и превратился, собственно, в Мустанга) был в большом авторитете. А среди своих — в непререкаемом.
Марик с деловым видом начал вникать в обстановку и вообще, сразу себя зауважал. Через неделю после вступления в должность он высказал неожиданное предложение:
— Мустанг, я обещал одному человеку на зоне, когда ты уже откинулся… Короче, не то, чтобы я ему должен, но сказал, что сделаю. У него был бухгалтер, вроде страшно толковый мужик. Сечет фишку, как срубить большие бабки. По-чистому.
— Не темни, Марик, он тебе какое-то дело предложил? Что за дело?
— Ты не понял, Мустанг! Я же сказал: по-чистому.
— Ладно, пусть будет по-чистому. Где твой бухгалтер?
— Прикинь, это тот тип, у которого мы в первый день гуляли, помнишь?! Дурацкая деревуха такая, Кудряшевка. Ты сам меня туда затащил. Он из Москвы слинял, когда директора замели, пока пыль не уляжется.
Бухгалтер, он же официант, он же кооператор, во второй раз Мустангу не понравился еще больше, чем в первый. Теперь он был без передника, но так же мерзко угодлив, шевелил бровями быстрее, чем Луи де Фюнес, вдобавок откровенно праздновал труса и потел как бегемот. Хотя и был тощим.
Он разложил пред Мустангом несколько листов с цифрами и начал пояснять на пальцах как младенцу, сколько прибыли можно получить, если…
— Я с таблицей умножения немного знаком, — не выдержал Мустанг, — говори по существу или вали обратно в свой ресторан, не отнимай у занятых людей время.
— Джинсы-варенка! — выдохнул бухгалтер. — В колхозе есть подсобное производство — минифабрика по изготовлению палаток. Из колхоза можно выкупить за тысячу «зеленых», еще и спасибо скажут, все равно стоит. Может производить по триста курток или полтысячи джинсов в день. Доход — тридцать-тридцать пять тысяч в месяц, потом можно расшириться хоть в десять раз. Нужны еще деньги — починить швейное оборудование и закупить сырье в Турции или в Польше. Пятнадцать тысяч в общей сложности для начала работы. Налоги можно не платить, никто не проконтролирует, зарплату — по минимуму, лишь бы больше чем в колхозе. Если не нужно отстегивать крыше, — тут бухгалтер потупился, — прибыль составляет восемьдесят-восемьдесят пять процентов дохода, а доход, как я уже говорил…
— Погоняло твое так и будет: Бухгалтер, — перебил Мустанг. — Считай, что сдал Марику трудовую книжку.
Бухгалтер, теперь уже с большой буквы, опять потупился.
— Ну, а по понятиям, получится?
— Не понял?! — Мустанг буквально опешил, — Растолкуй!
— Ну, вы, как бы, вор…
— И тебе, типа, не удобно, что сбиваешь меня с пути истинного на фраерский?! Ну, ты даешь! Первый раз такого комика вижу.
Тамара. Юность
Роман развивался стремительно и бурно. Они решили пожениться, как только его окончат. Но радужным планам не суждено было осуществиться. Родиона посадили.
Событие это, свалившееся на Тамару, как снег на голову, выбило ее из духовного и физического равновесия. Неимоверных сил стоило взять себя в руки. Выходило, что ни она, да и никто из друзей и близких не знал о его второй жизни (а если и знал, то помалкивал). Родиона привлекли за фарцовку и валютные операции. Срок ему по тем временам светил приличный. И только хорошая характеристика с места учебы, отсутствие судимости и приводов в милицию смягчили приговор. Сыграла свою роль и репутация родителей. Родиона осудили на три с половиной года лишения свободы в колонии общего режима.
Тамара несколько раз ездила его навещать в Коми АССР. И всякий раз, возвращаясь, задавал себе один и тот же вопрос: как она могла просмотреть, не догадаться, что у любимого ею человека существует вторая, скрытая от посторонних глаз, натура, так сказать, вторая сторона медали? Теперь стало понятно, откуда у Родиона постоянно были деньги. Да и любил ли он ее? Говорил, что любил и сейчас любит. А как на самом деле? Все это угнетало и никак не выходило из головы.
В одно из посещений коренастый с квадратной головой прапорщик сообщил ей, что за день до ее приезда произошел несчастный случай, который и несчастным-то назвать нельзя. Родион повесился.
Тамару приковало к месту, превратив в белую, как мел, мумию. Такого просто не могло быть! Родион, всегда жизнерадостный, энергичный. И вдруг… нет. Она отказывалась в это поверить.
Но ее привели в серую камеру-холодильник, показали тело. Закрыв лицо руками, она зарыдала…
Она вспомнила, как во время прошлого свидания Родион обмолвился, что если с ним что-нибудь случится, ей следует встретиться с Грифом, и назвал фамилию. Тогда Тамара не придала этим словам значения, приняла за очередной розыгрыш, как ей казалось, и здесь не унывающего жениха. Теперь же они всплыли в памяти с пугающей реальностью происшедшего.
Эдуард Васильевич Зарецкий, более знакомый в своих кругах под кличкой Гриф, и впрямь походил на эту экзотическую американскую птицу: тонкий с горбинкой нос, длинная худая шея, как, впрочем и вся фигура, седые волосы редким пушком, от виска до виска, охватывают затылок, оставляя совершенно голый череп, и глаза — холодные, немигающие, бесцветные. Все тот же квадратный прапорщик, который встречал Тамару, оставил их наедине в тесной сырой комнате с двумя стульями и расшатанным столом.
— Пятнадцать минут, — бросил он и с лязгом захлопнул дверь.
Гриф молчал, явно не собираясь начинать разговор первым. От его безразлично-спокойного и в то же время, словно рентгеновского, взгляда Тамаре сделалось нехорошо. Он, казалось, просвечивал ее насквозь, влезал в мог и читал мысли. Она сделала над собой усилие, собралась.
— Эдуард Васильевич, — начала Тамара и удивилась своему голосу, — я невеста Родиона, он мне говорил, что можно с вами поговорить… — Она замолчала.
— Догадался, дамочка, догадался, — у Грифа двигались только губы, ни один мускул не дрогнул на застывшем лице. — Он мне про вас рассказывал. А я, старик, пригрел его; молодой, симпатичный, артист, опять же. Поддержку дал.
— Почему? — механически удивилась Тамара.
— Понравился.
— Ну так что же произошло?!