больше войны с московитами, и потому отослал Бельскому кошель золотых монет «в благодарность», словно бросил собаке кость.
Конечно, Семен со временем узнал о смерти Елены и Телепнева, которых он считал главными врагами своими, знал, что брат Иван наконец вышел из темницы, что Шуйские захватили власть в Москве. Но беглый князь не желал останавливаться на том. Кажется, он и сам всецело уже верил в то, что ему по праву принадлежит Рязанское княжество, что Москва – истинный противник, коего нужно сокрушить вместе со всем этим алчным боярством.
Вскоре начался поход казанцев на муромские земли под предводительством Сафа-Гирея, племянника Сахиба. Крымский хан взирал на это со стороны, не очень надеясь на успех хана Казани. Когда стало известно, что Дмитрий Бельский отогнал казанцев в степи, Семен почувствовал, как доверие придворных к нему падает, и он уже боялся, что Сахиб передумает. И тогда он прибегнул к хитрости, пустив слух, что русское воинство выдвинулось к Казани, значит, боронить державу некому – нет лучшего момента для наступления! И сработало – крымское войско выступило в поход…
Когда ночь медленно опускалась на степь, встали лагерем, и Бельский был приглашен в шатер хана. Сахиб-Гирей в парчовом халате сидел полулежа в подушках, тлеющие угли костра тускло освещали шатер. Два воина с копьями стояли за спиной господина. Блики огней падали на суровое, каменное лицо хана. Он жестом пригласил Бельского сесть напротив себя. Слуга тихо принес жареное мясо, сушеные фрукты и кумыс в чашках. Разговор начинался по-татарски.
– Узрел ты, что я держу слово свое? – Сахиб-Гирей говорил медленно, с хрипотцой. – Все, как было обещано.
– Вижу, великий хан. – Семен в знак почета склонил бритую голову. – Верю в нашу победу. Дни Москвы сочтены.
Сахиб-Гирей медленно поднес ко рту чашу с кумысом и шумно отпил, не сводя глаз со своего собеседника.
– Твой брат Дмитрий поставлен во главе застав московитов! О том ведаешь?
– Ведаю, – твердо ответил Семен, хотя до этого в глубине души он надеялся, что не придется биться против родного брата.
– Пощады не будет никому, ты и это ведаешь? – Лик хана был каменным и холодным. Бельский кивнул, силясь не отвести глаз – не дай бог, хан заметит в них хоть какую долю слабости! Сахиб вдруг вынул грамоту с печатью дома Бельских и протянул ее Семену.
– Видимо, тебе везли. Мои воины перехватили гонца…
Семен, изумившись, принял бумагу из рук хана. Судя по тому, что печать была не сломана, послание еще никто не читал – хан до конца сохранял свою честь. Теперь же, не отрывая колючего взгляда черных степных глаз, он смотрел на Семена, ожидая услышать о содержимом послания.
Писал брат Иван, звал в Москву, обещая, что никакого наказания для Семена не будет, что по чести станет служить, земли получит, и все это при одном условии – он должен отговорить хана от похода.
– Что написано там? – спросил вдруг Сахиб-Гирей, откинувшись на подушки.
– Брат зовет в Москву. – Семен с притворным презрением отбросил грамоту прочь.
– Твой брат Иван хитрый человек! Он вел войско на Казань по приказу покойного великого коназа Василия, когда я правил ею. Он лишил меня казанского престола, я был вынужден оставить там племянника Сафу и бежать в Крым, где старший брат, тогдашний хан, бросил меня в темницу за трусость! Но это не было трусостью! – Лицо хана вдруг исказилось от гнева, и холодок невольно пробежал по спине Семена. – Твой брат умрет первым, когда я вступлю в Москву!
Бельский до скрипа стиснул зубы – гибели братьев он отнюдь не желал, но отступать было поздно – слишком далеко зашел!
– Да будет так, великий хан! – заявил он твердо. Сахиб снова недоверчиво взглянул на него исподлобья. Блики от огней делали его лицо страшным.
– Иди, коназ Бельский, – лениво махнул рукой хан, и Семен, откланявшись, исчез. Сахиб усмехнулся. Нет, все-таки не до конца он верит беглому князю! Как и многие беи и мурзы. Все чаще они выговаривали повелителю, что безопасные переправы через Оку, которые намерен показать Семен, могут быть ловушкой, но Сахиб был тверд в своих обещаниях. К тому же к походу все чаще призывал его турецкий султан.
Но все же где-то не до конца честен с ханом беглый князь! Видно, по глазам видно, что небезразлична Семену судьба его братьев! Да и сам Сахиб не честен с ним – грамота эта попала ему в руки задолго до того, как начался поход. Подозревал, что написанное как-то повлияет на Бельского, и он сбежит, так и не показав безопасные переправы, на которые все же надеялся хан. А сейчас обратного пути у тебя уже нет, коназ Семен!
Степь оживала. Розоватое рассветное небо стряхивало с себя темную мантию ночи, туман висел над высокой травой. Бельский, опустив голову, сидел в седле, наблюдая с кургана за снятием лагеря и выдвижением войска. Нервно перебирал руками поводья. Ветер шевелил его бороду, в коей уже проступали седые волоски. Тяжела была мука князя, боялся он встречи с братьями, боялся заглянуть им в глаза. Нет, Семен стал чужим для них! Он отступник и предатель! И в памяти снова возникли страшные, осуждающие глаза Спасителя на той самой иконе, в ту самую ночь… Как много времени минуло! А тоска порой накатывает волной, перехватывает дыхание.
– Нет у тебя обратного пути! Нет! – процедил он сквозь стиснутые зубы, шумно и часто задышав. Семен злился на себя, на свою слабость, на усталость духа. Хотелось закричать, рвать землю руками, грызть ее. Но, заметив, что издали за ним наблюдает крымский хан, попытался успокоить себя и, отвернувшись, медленно съехал с кургана…
Едва Москва, всполошенная прошлогодним походом Казани на Россию, успокоилась, весть о походе крымской орды снова взбудоражила столицу. Весть эту все больше сравнивали с походом Едигея на Москву в прошлом веке, когда угроза была крайне высока. Но тогда Мать-Богородица Владимирская, чью икону привезли в столицу Московского княжества, оберегла и заступилась. Спасет ли теперь?
И случилось столь редкое всенародное объединение, лишь бы отстоять страшную беду. Добровольцы со своим вооружением приходили к местным воеводам, вливались в собирающиеся к выступлению полки. Даже Иван Васильевич Шуйский, подлец и смертный враг Бельских, встал с ратью во Владимире, готовясь прикрыть Коломну, в коей собирал войско главный воевода Дмитрий Бельский.
В Москве запасались провиантом, устанавливали пушки на стенах, расписывали защитников по местам, укрепляли посады. Нервная суматоха царила в столице. От бесчисленных телег, разъезжающих по городу, стояла пыль. Вот одна, переполненная, с запряженным старым конем, стояла прямо на дороге, накренившись, преградив тем самым путь другим.
– Ну, раззява! Чаго встал! – кричал мужик, следовавший за ней. – До вечера тут из-за тебя простоим! Давай толкай ее отсюда!
Возница первой телеги, поджарый и крепкий старик с добрым матом отвечал, что колесо слетело, не поставить, не поднять.
– Стоять долго будем? На владычный двор везу хлеб, мужики! – появился третий возница.
Навстречу шли телеги с беженцами – покинуть город мог каждый, но таким очень косо глядели вслед. Мимо шли горожане, тоже куда-то везли добро свое. Били колокола с Соборной площади. Вот, грохоча копытами, проскакала ватага детей боярских.
На собрании думы в присутствии великого князя и митрополита обсуждают, как защитить державу, стоит ли государю покинуть столицу и укрыться в каком-нибудь дальнем монастыре. Иоанн сидел на высоком троне отца, молчаливо взирая на бояр.
Одни настаивали, дабы укрыть отроков, другие вспомнили опять же поход Едигея, когда прапрадед Иоанна, московский князь Василий Дмитриевич, отбыл собирать войско в окрестностях княжества.
– Но Василий Дмитриевич оставил тогда Москву на защиту брата и дяди, опытных воинов и зрелых мужей! А государь наш еще мал! – крикнул с места старый боярин Морозов.
– А брат его Юрий и того меньше! – вторил ему Палецкий.
– Ну так и помыслите сами, смогут ли они по окрестностям полки так же собирать? – вскочил с места Кубенский. – Коли отпустим их, обречем на гибель!
Зашумели голоса, и Иван Бельский, сидевший ближе всех к государю, поднялся с места, поднял руку, заставив всех замолчать. Митрополит молвил твердо:
– Нигде не безопасно для великого князя нашего! Мыслите сами! Новгород и Псков смежены с Литвою, Галич, Кострома и Ярославль – с Казанью. А коли ударят все разом, не спасти нам нашего государя. Да и Дмитрий Донской однажды оставил столицу без сильного воеводы, что произошло потом? Не приведи, Господь, снова такой беды![10]
Бояре, склонив головы и стянув шапки, молча перекрестились.
– Войско собрано, одно стоит во Владимире, другое идет к Оке. Выдержим! – добавил Иван Бельский. – С Божьей помощью, выдержим!
В итоге постановили – Дмитрий Бельский главенствует над всеми ратями, дабы не возникало местнических споров, так ненужных в сей опасный момент. Великий князь же остается в Москве, куда из Угличского удела привезут и его брата Юрия.
– Воеводам грамоту надобно написать от государя, дабы укрепить дух их и дабы местнические споры не учиняли, – шепнул Иоасаф Бельскому, когда бояре с гомоном покидали думную палату. Иван Федорович согласно кивнул.
При огромном стечении народа митрополит провел службу в Успенском соборе. Иоанн и его брат Юрий прилюдно молились перед иконой Владимирской Богоматери, и великий князь и здесь помянул Василия Дмитриевича:
– Господи! Защити меня, как защитил прадеда моего от Едигея, защити державу мою! Заступи, Господи!
Первым к Оке подошел передовой и малочисленный московский полк под командованием Ивана Ивановича Пронского. Князь был уже зрелым мужем, воеводствовал в различных городах и был в почете у великого князя Василия. Казалось бы, многое повидал в жизни, но сейчас, когда чувствовал и слышал, как дрожит земля от приближающейся беды, у него липли ладони и по спине струился противный холодный пот. Крымцев ждали со дня на день. Князь Охлябинин, младший воевода полка, объезжал построенные на берегу укрепления, расставил пищальников