[11], и затем подошел к Пронскому, доложив, что полк к обороне готов.
– Птицы летят, смотри сколько, – вскинув голову, отрешенно отвечал Иван Иванович. И вправду, будто подгоняемые страшной силой, крича, степные птицы стремились на русскую сторону Оки. Тревожно задул ветер, зарябила река. Вдали, над горизонтом, уже виднелись черные тучи, будто перед страшной грозой.
Лазутчики верхом переплыли реку, отдали уставших взмыленных коней, и, едва отдышавшись, доложили, что войско степняков несметное, пушки тянут. Пронский мрачно опустил голову, нервно огладив короткую бороду.
– Уходить нельзя. Надобно ждать Бельского с ратью, – проговорил ослабшим голосом, – так что готовимся. Поднимите стяги!
Тучи пыли все ближе, кажется, даже сама река задрожала. Диакон прочитал перед ратниками молитву. Воеводы, крестясь, садились на коней.
– Конницу отдаю под твое командование. Отведи ее как можно дальше вдоль берега, прикроет пищальников! Другие пусть патрулируют остальные броды! – скомандовал Пронский Охлябинину, и князь, отъехав, скоро утянул плотно построенный отряд детей боярских.
К тридцатому июля крымская орда подошла к Оке. Солнце стояло высоко, пекло. Издали, где виднелось марево, казалось, что движется сам берег, пыль поднималась густым огромным облаком. Чем ближе подходили степняки, тем сильнее тянуло жаром от них, от пыли, от дыхания их коней. И вот появились.
Лошади передовых всадников уже скатились по пологому берегу в воду, другие что-то кричали, несясь и растекаясь по побережью. Но русские полки, с утра выстроенные (грохот земли от сотни тысяч копыт оповестил воевод, что пора), встречали врага спокойствием и молчанием. Протяжно затрубили рожки, мурзы велели укреплять лагерь и выставить турецкие пушки у берега.
– Великий хан, мы раздавим их, как червей! – восторженно кричали они, глаза хана загорелись в предвкушении легкой победы. Семен был хмур, словно чувствовал, что полки брата еще появятся, но смогут ли они справиться с этой силой, что привел сюда хан?
– Выставить пушки! – командовал Сахиб-Гирей, в одной руке держа поводья, а в другой скрученную нагайку. – Начинайте строить плоты! Готовьтесь к переправе!
Турецкие пушки ощетинивались вдоль берега, поднялась суматоха и шум. Их ядра на этой переправе могли легко достать до противоположного берега. Потому турки суетливо и шумно заряжали орудия, пока строились плоты. Первые выстрелы тяжелым гулом отдались на берегу русских, дым пополз по реке. Фонтаны воды и земли поднялись там, где еще даже не начинались укрепления московитов, но ратники невольно вздрогнули. Дернулась лошадь Пронского, и он с трудом удержал ее. Затем Пронский отвел ратников дальше от укреплений, пока противник пытался достать их артиллерией. Ядра сотрясали землю, рушили укрепления, разметали в щепки установленные для обороны телеги. Воинов, что по глупости или воле случая стояли группой ближе к воде, чем все остальные, разорвало на куски. После того пушки замолчали и пару раз ударили еще через некоторое время.
Ближе к вечеру сделанные из кожи и надутых бурдюков плоты спустились на гладь Оки, и татары начали переправу. Тут Пронский велел срочно занять прежние позиции и встречать врага огнем и стрелами. Извергая густые облака дыма, с треском били пищали. Пущенные стрелы летели со свистом. Татарские воины, прямо на ходу, словно созревшие яблоки, высыпались с плотов, и вскоре река легко уносила их трупы. Но и татары, встав на одно колено, стреляли из луков в ответ, и московиты также несли потери. Конечно, остановить противника на воде они бы не успели – слишком много их было! Потому, вооружившись саблями, пиками и рогатинами, русские остервенело дрались со вступившими на берег татарами. Вскоре прибрежная вода окрасилась кровью, тут и там лежали убитые или стонали раненые. Когда московитов, погибающих под свистящими стрелами или под вражеской саблей, уже начали теснить, Пронский сам затрубил в рог, и из засады вылетела конница под командованием Охлябинина, которая смела противника окончательно. Татары бежали, садились на плоты, пытались уйти вплавь, огрызались выстрелами из луков. Московиты так же провожали их стрельбой.
– Удержали, Господи, – выдохнул Пронский и перекрестился. Темнело, а это значит, что хан попытается перейти реку снова завтра утром, и конница уже не сможет оказать такого влияния на исход сражения.
В татарском лагере было оживленно. Мурзы и беи сидели в шатре хана, весело смеялись, шутили, пили кумыс, поедая мясо руками. Они будто праздновали завтрашнюю победу, понимая, что русским не выстоять. Хан гордо и величественно восседал среди них, словно он уже не только переправился на другой берег, но и разорил Москву. Бельский не был приглашен к хану – так или иначе его считали чужим.
Семен лежал в отдельном шатре, укрывшись овчиной. Ночь была теплой и безветренной, но его изнутри бил странный озноб. Верный Булак снаружи варил в котелке кусок баранины. Князь слышал отдаленные разговоры и смех из ханского шатра, и его душила злоба – он привел сюда татар! Он обеспечит им легкую победу! И каково отношение к нему? «Вонючие степняки», – вертелось в его голове.
Протяжный сигнальный рев труб с противоположного берега заставил насторожиться. «Дмитрий! Нет, только не это!» Откинув прочь овчину, Семен вылетел из шатра и пристально вглядывался в темноту. Оттуда, за рекой, слышался мощный топот, отражающийся эхом в ночной тишине, командные крики, ржание лошадей, и всюду – огни. И звуки эти нарастали, делались все громче. Зажглись большие костры, и вскоре степняки увидели несметное войско московитов, зловеще освещенное пламенем и наполовину сокрытое тьмой.
Смятение в татарском лагере, поднялась какая-то тревожная суета, словно уже сейчас готовились броситься в бой. Хан и его беи выбежали из шатра. Даже в темноте было видно, как Сахиб-Гирей побледнел, щека его дернулась в судороге.
Взбешенный хан, скалясь от гнева, обдал Бельского таким взглядом, что Семен невольно задумался, не настал ли теперь его смертный час. Он был позван в ханский шатер вместе с другими мурзами и беями. От праздного духа там не осталось и следа.
– Все уверяли меня, что у московитов нет сил бороться с нами! – кричал Сахиб в гневе. – Откуда тогда у них такое несметное войско?
Семен молчал, видно, и для него это было потрясением, и от пристальных взглядов хана, мурз и беев покрывался испариной.
– У нас не менее великое войско, хан! Со всей степи под твои знамена прибыли воины! Нам нечего бояться! – говорили одни.
– Этот московит Бельский, что привел нас сюда, истинный предатель! Казни его! Зря ты не слушал нас и доверился ему! – кричали другие.
– Хан, поверни обратно, пока Ока не стала нашей могилой! – молили третьи. Сахиб, опустив голову, тяжело дышал, раздувая ноздри. Он был похож на испуганного хищника, попавшего в охотничью западню.
– Мы никуда не уйдем! Стоять и биться будем до последнего! Без добычи с земель Московии мы не уйдем! – заявили мурзы, и они глядели на своего повелителя, пытаясь разжечь в нем это воинственное чувство. Но хан был бледен и беспомощен. Постановили стоять.
Всю ночь с обоих берегов слышался шум, никто не сомкнул глаз. Когда занялась заря, хан и его орда узрели всю мощь и великое число русских полков, густо укрепившихся на противоположном берегу, ощетиненном пушками. Многочисленные стяги реяли, и на многих из них Спас, и взгляд его страшен и суров – вот что увидел в первую очередь Семен Бельский, и противный холодок пробежал по спине. «Круг замкнулся», – подумалось ему тут же.
– Ну, где же ты, братец? – щурясь, процедил тихо сквозь зубы Дмитрий Бельский, удерживая коня. На нем был пластинчатый бахтерец с жемчужным подолом, голову покрывал островерхий шишак с узорными надписями на ободе. Другие воеводы, сверкая сталью броней и шлемов, окружали князя. Они были спокойны, заметив смятение и неуверенность врага, однако ждали, до последнего не допуская кровопролития.
– Семен, хан бежал. – Голос Булака был тверд и спокоен. – Коли хочешь сохранить жизнь, беги и ты.
Семен сидел тогда у шатра. Он будто ждал этого известия и, услышав о том, вскочил, словно обрадованный этой вестью. Верный Булак привел коней.
– Они сжигают тяжелый обоз и угоняют скот, – оповестил слуга, когда Семен уже взмыл в седло. Отъехав на пригорок, на мгновение, тяжело дыша, обернулся. Среди группы воевод, что выделялись среди прочего воинства, он пытался найти глазами Дмитрия, и вдруг подумал: «Может, еще не все потеряно? Может, вернуться?» И, казалось, даже увидел старшего брата, и что-то тяжко сдавило грудь.
Дмитрий узнал его, и сердце волнительно застучало, руки крепче сжали поводья. Так и глядели они друг на друга, с разных берегов, два родных брата, не видевшихся семь лет. Кажется, даже разглядели глаза друг друга, и Дмитрий невольно подумал о том, как постарел Семен.
«Ну что же ты сотворил, братец? Ух, задам я тебе, придушу! Род опозорил! Отца опозорил! Что же ты стоишь, ну?» – думал Дмитрий Федорович, путаясь от волнения в мыслях.
Семен еще постоял недолго, после чего конь его рванул с места и укрыл хозяина за курганом. Дмитрий не ожидал этого, изменился в лице, невольно дернул коня вперед, затем тут же встал, словно врезался в какую-то невидимую преграду.
«Как же так? Догнать! Догнать их всех!» – думал он, широко раздувая ноздри, и, выхватив саблю, выкрикнул:
– Укрепимся ныне, братья! Великому князю еще не пришло время водить полки, боронить державу. Так защитим Россию за него! Бог и государь нас не забудут! Гнать татарву до самого предела! Вперед! Вперед!
Знатные воеводы Семен Микулинский и Василий Серебряный-Оболенский повели войско. Словно хлынувшая из вулкана лава, русские полки бросились в реку и начали переправу. Были готовы лодки, на них, плотно набившись, шла пехота. Всадники переправлялись с лошадьми вброд.
Боя не было, татары ушли мигом, и преследовать их было тяжело. Московитам достался обоз (то, что не успели унести или уничтожить враги), а также турецкие пушки, небывалым размером которых дивились потом ратники.