Иоанн усмехнулся краем губ и ответил:
– Прежде чем жениться, много всего свершить надобно. Всему время свое!
Когда из шатра вышел великий князь, стол был накрыт, и все ждали появления государя. На нем был длинный парчовый кафтан с узкими рукавами, обшитый дорогими каменьями. Гости – бояре, князья, сидят, как и всегда, «по местам», то бишь, чем ближе к государеву столу, тем знатнее и тем больше заслуг у предков данного боярина.
Иоанн поклонился гостям, прочитал молитву и сел в кресло. Все поклонились ему в ответ, и лишь затем начался пир. Музыканты заиграли на домрах, балалайках и свирелях, хором запели народные песни.
На столе уже стоят в посудинах уксус, соль, перец, хрен. Стольники несут холодные закуски. Понемногу гости оживают, ведутся беседы. У менее знатных гостей, как полагается, нет столовых приборов или даже тарелки, но никого сие не смущает. Напротив, лезут руками в общую посудину, хватая всей пятерней квашеную капусту, соленые грибы, огурцы.
И вот уже несут на подносах жареных лебедей, словно живых, но вскоре срывают с них нацепленное декоративное оперение, разделывают и подают гостям – тоже по старшинству. Вино и мед льются рекой.
– Что скажете об охоте нашей, бояре-князья? – спрашивал юноша, принимая кубок с вином из рук стольника.
– Знатная охота вышла, государь! Знатная! – наперебой отвечали голоса. Повзрослев, Иоанн стал ненавидеть наглую лесть, но выслушивать мог ее в спокойствии.
– Несите еще больше вина! Несите! – кричал великий князь стольникам, после чего сам припал к кубку. К шестнадцати годам он уже имел обыкновение пить вино помногу. Но Иоанн знал меру. Захмелев, глядел он с улыбкой на своих подданных, которые, объедаясь обильными яствами и напиваясь до одурения, показывали себя такими, какими являлись на самом деле.
Подле Иоанна сидел сын Федора Воронцова, Ивашка, со своим двоюродным братом Василием. Этого юношу недавно привел к государю сам Воронцов, позаботился о том, чтобы и племянник его попал в окружение юного правителя.
– Ивашка, – позвал его великий князь, указывая на сидевшего поодаль понурого Трубецкого, – отнеси-ка Мишке чашу, скажи, я ему жалую!
Трубецкой обычно сидел подле государя, но сейчас Иоанн велел усадить его дальше, к охотникам. И теперь с наслаждением глядел, как мучается Мишка в немилости. Взяв чашу, Ивашка Воронцов поднес ее Трубецкому, который, приняв ее, поклонился Иоанну и, осушив до дна, снова опустился на скамью.
А пир продолжается. Несут на вертелах зажаренных вепрей и косулей, на огромных серебряных подносах осетра с чесноком и зеленью, щуку, сома. Все громче говор, смех, все чаще в кубки и чарки наливаются вина и мед. Музыка не смолкает, и вот, к изумлению уже объедающихся гостей, несут супы. Шатающегося, едва перебирающего ногами боярина слуги бережно вытаскивают из-за стола и отводят к ближайшим кустам, где боярин обильно блюет всем тем, что успел съесть и выпить, и вот, посвежевший, возвращается к столу, ибо не есть и не пить – нельзя. А тем временем те же слуги уводят еще одного «перебравшего» князя. Таких каждое застолье было великое множество.
Иоанн, достаточно охмелев, жестом подозвал Ваську Воронцова, что-то шепнул ему на ухо, и юноша, поднявшись, крикнул всем сидевшим за столом:
– Слушайте, охотнички, князья, бояре! Государь потешиться желает! Эй вы, принесите копья сюда!
Голоса и музыка смолкли, воцарилась тишина. Иоанн, поднявшись с кресла, принял из рук охотника копье и сказал:
– Не довелось мне сегодня зверя поймать! Может, нет дара охотничьего у меня? А? Что скажете?
– Нет! Государь – лучший охотник на Руси! Нет лучше охотника, чем ты! – отвечали ему голоса.
– Что же получается? – продолжал Иоанн, опершись на копье. – Вы говорите, что лучший я охотник, так почему Мишка Трубецкой в том усомнился?
Лицо Михаила тут же побледнело, а редкие голоса кричали:
– Не слушай дурака! Вели выгнать лжеца за клевету из-за стола твоего!
Иоанн с улыбкой взглянул на него и жестом подозвал к себе. Трубецкой поднялся и на ватных ногах приблизился к государю. Сидящие за столом молча и недвижно наблюдали за происходящим, тот, кто был пьян, вмиг протрезвел.
– Свечу ему принесите горящую! – велел Иоанн, глядя Михаилу в глаза. Тут же в руках Трубецкого оказалась толстая церковная свеча. Пламя ее трепетало на ветру, грозя угаснуть.
– Так не могу я гостя своего из-за стола выгнать, не по-христиански это! – говорил Иоанн, веля Воронцовым отвести Трубецкого на пятнадцать шагов от него. Все с интересом наблюдали за странной забавой великого князя.
– Держи свечу над головой, – сказал Трубецкому Васька Воронцов, а сам отошел в сторону. Мишка поставил свечу себе на голову, удерживая ее основания одной дрожащей рукой. Иоанн поднял копье и продолжил:
– Не могу дать подданному своему усомниться в себе. Так пущай он сам убедится в своей неправоте. Это будет по-христиански?
– Будет, великий князь! На все воля твоя! – блеяли в ответ голоса. Трубецкой ждал. Свеча все больше дрожала в руке, горячий воск капал на голову, обжигая. Только вознес Иоанн копье для броска, раздался крик еще одного любимца государя – Афанасия Бутурлина:
– Одумайся, великий князь! Одумайся! Что творишь ты! Кого слушаешь? Почто вершишь грех великий! Опомнись!
Все разом взглянули на юношу, красного от опьянения, разгоряченного, который в расстегнутой рубахе встал из-за стола, едва держась на ногах. Иоанн пристально глядел на него, глаза государя вспыхнули.
– Все и так любят тебя! Ты взгляни, в кого копье бросать удумал! Это ж Мишка Трубецкой, с которым ты и верхом, и за «медком», и за дичью! Опомнись!
– Афанасий, да ты забыл, как следует обращаться к своему государю! В каком виде ты при нем предстаешь! Хочешь челом бить – так падай на колени, потом проси! – гневно крикнул Иоанн, бросив копье на землю. Афанасий же рассмеялся.
– Челом бить? Тебе? – и залился хохотом. – Не окреп ты еще во власти своей. Шуйских прогнал от себя, теперь Глинские правят…
Все сидевшие за столом загудели, кто-то одернул Бутурлина, но Афанасий оттолкнул того и едва сам не упал в траву. Это было чересчур дерзко.
– Да ты вина перебрал, Бутурлин! – протянул Иоанн. – Ноги тебя не держат. Язык заплетается. Эй, охотнички! Урежьте ему язык, чтобы не смел более недобрые слова государю своему молвить!
Тут же Бутурлина, возомнившего себя государевым другом, который может говорить все, что посчитает нужным, схватили два охотника, оттащили от стола подальше, поставили на колени, но Афанасий боролся, дергался, пихался.
Иоанн взглянул на Трубецкого и махнул ему рукой, мол, свечу можно убрать и сесть за стол. Отдав свечу, Трубецкой перекрестился и, шатаясь, едва дошел до скамьи. Иоанн, пройдя к своему креслу, снова в него опустился, пир продолжился. И уже никто из сидевших за столом старался не смотреть в сторону, где шла борьба охотников с Бутурлиным.
Наконец, сумели скрутить они его, один охотник ножом разжал стиснутую челюсть Бутурлина, пальцами схватил за язык, вынул его и, махнув ножом, тут же отрезал. Кровь хлынула на траву, залила белую рубаху Бутурлина, он страшно закричал, прикрывая рукой рот. Крики эти доносились и до сидящих за столом, но они словно не замечали этого. Или старались не замечать.
Затем Иоанн, подозвав Ваську Воронцова, что-то шепнул ему на ухо, глядя на Трубецкого. Мишка сидел за столом жалкий, его трясло, стекавший воск застыл в волосах и на лице.
Пир продолжался до ночи. Когда государь ушел в шатер на вечернюю молитву, все начали расходиться. И тогда к Трубецкому подошел Васька Воронцов и, положив ему руку на плечо, сказал:
– Покайся, Мишка. Хоть Господь тебя простит в Царствии Небесном. От государя же нашего Иоанна Васильевича прощения не жди.
С этими словами ударил он Мишку охотничьим ножом в грудь. Захрипел Мишка, мягко осев на землю. Васька обтер широкое окровавленное лезвие об Мишкин кафтан и оставил его умирать в траве.
Еще долго, засыпая, многие слышали, как умирающий хрипит и булькает кровью. Но вскоре он затих. Ночь снова была тиха и безмятежна…
Иоанн вернулся в Москву после полутора месяцев охоты. До того он объезжал все монастырские владения в Ярославле, Ростове, после чего снова заезжал в Можайск, а после – в Александрову слободу.
Теперь страной правили Глинские. Шуйские лишились прежней силы и влияния. После казни Андрея Михайловича Федор Скопин-Шуйский меньше года пробыл в ссылке, после чего был назначен воеводой в Костроме. Ивану Михайловичу, младшему брату Андрея Шуйского, повезло больше – он после непродолжительной опалы стал новгородским наместником. Но словно забыл о былом величии – во всем подчинялся Глинским, даже не думая о крамоле. В памяти все еще была свежа картина – растерзанный собаками брат лежит в окровавленном снегу…
Юрий и Михаил Глинские правили вместе, во многом согласовываясь со своей матерью. Она принимала их в своих богатых покоях, указывая на те или иные недочеты, повелевая, кого стоит убрать, а кого – приблизить.
– Иван прибыл в Москву? – спрашивала она своих сыновей, восседая в высоком резном кресле. Дворянки, приставленные к ней, покидали покои, как только приходили сыновья.
– Да, матушка, прибыл, – отвечал почтительно Михаил.
– Хорошо, – кивнула она, пережевывая губы. Она заметно постарела к этому времени, но дожила до почтенных семидесяти лет. И, кажется, чем больше старела, тем сильнее любила власть, любила не меньше покойной дочери. Пока Елена была жива, мать не подпускали к управлению государством, но теперь мечта сей пожилой женщины сбылась…
– Воронцовы, конечно же, были подле него, – усмехнулась она. Сыновья грустно переглянулись.
– Да, матушка, с ним. Но мы не можем влиять на его окружение! Злиться будет, если начнем лезть, если запретим по Москве верхом носиться! По-своему сделает – будет дальше баб хватать да вино пить…
– Пусть веселится государь, пока молод, – кивнула Анна Глинская, – но повлиять на то, кто подле него, мы можем! Пора Воронцова гнать!