– Стало быть, все из Новгорода? – вопросил Иоанн.
– Все, великий государь.
– Вы, новгородцы, всегда скупостью своею славились, – отвечал с пренебрежением Иоанн, затем повернулся к своим дворянам. – Эй, молодцы, уведите их обратно, дабы на глаза мне не попадались!
Всадники окружили опешивших пищальников, Старик, прижав шапку к груди, беспомощно оглядывался. Иоанн же с некоторыми дворянами тут же умчался, так и не став далее слушать челобитчиков. Заговорили встревоженные голоса:
– Как же так? Что ж делается-то? Государь?
Дворяне принялись стегать пищальников плетьми:
– Давайте! Вперед! Ну?
Разозлились мужики, схватились за сабли, ослопы, вскинули пищали. Начали брать дворянских коней за уздцы и отталкивать их от себя.
– Что ж мы, столько шли сюда, а вы нас, как скотов, к посаду поведете?
Замахнулся один пищальник ослопом и со всей мочи опустил ее на голову одного из дворян. От удара упал и сам конь, – животное тут же вскочило на ноги, а дворянин с размозженной головой так и остался лежать в траве. Это было сигналом к началу атаки. Вот еще один дворянин сбит ослопом с седла, другого стащили с коня и добили уже на земле. Старик пытался остановить это безрассудное действо, но один из дворян рубанул его саблей по голове.
Дворяне же отъехали от пищальников для обороны. Те уже приготовили пищали, послышались оглушительные выстрелы, густой белый дым тут же разлился по полю. В ответ полетели стрелы, скосившие двух человек. Завязался непродолжительный бой, в котором пищальники одержали верх – немногочисленные уцелевшие дворяне тут же ускакали вслед за великим князем.
– Драпайте отсюда, псы! – кричали им вслед. – Да великому князю передайте, что не пустим мы его по этой дороге в Коломну! Стоять тут намертво будем!
Нагнали дворяне Иоанна, когда он возвращался обратно. К седлу его были привязаны убитые на охоте зайцы. Увидев потрепанных своих дворян, был в изумлении.
– Не вели казнить, великий государь! – сказал один из них. – Делали мы все, как ты приказал, да начали противиться они, с ослопами и пищалями на нас пошли! Дорогу перекрыли на Коломну, говорят, намертво встанут там, пока не заговоришь с ними!
Глаза Иоанна тут же вспыхнули, белый жеребец его начал кружиться, словно чувствуя гнев хозяина.
– Поедем окольными, значит! Эй вы, двое, – вызвал он двух дворян, – скачите в Москву к дяде моему Юрию Глинскому, велите явиться ко мне! Чую измену!
Два всадника ускакали к дороге на Москву, а сам великий князь в окружении стражи пошел через леса, чтобы попасть в Коломну…
Но недолго простояли пищальники на Коломенской дороге. Прибывший Юрий Глинский тут же велел войскам их разогнать, многих побили, единицы ушли в леса. Троих же схватили. Для их допроса из Москвы призвали дьяка Василия Захарова.
Руки заключенных, стоящих босиком на холодном земляном полу, были стянуты назад. Веревки от рук тянулась к потолку, через балку, и оттуда свисали вниз.
Дьяк поклонился князю, но Глинский, наклонившись над Захаровым, прошипел ему злобно:
– Пытали их?
– Зачем же пытать их? – возразил дьяк. – Сами сказали, как есть! Сказали, мол, пришли они к государю, били челом и…
– Замолчи! – вспыхнул Глинский схватив дьяка за его кафтан и притянув к себе. – А теперь слушай сюда…
Он с недоверием покосился на заключенных, но те даже не смотрели на князя – безучастно глядели перед собой, измученные, разбитые, жалкие…
– Напишешь в бумагу с допросом, что подучили новгородских пищальников к этому сопротивлению бояре Воронцов Федька с сыном и племянником. Да был с ними воевода Кубенский!
Лицо дьяка испуганно вытянулось.
– Но как же? Зачем? Ведь я…
Глинский схватил его за бороду и пригнул к самому столу:
– Ежели не послушаешься – отправишься на южные границы, татар усмирять. Хотя нет. В монастырь! Сгниешь там, как последняя падаль!
Злостно оттолкнув Захарова, Юрий Глинский подошел к привязанным пищальникам. На его широком массивном лбу выступили крупные капли пота. Он схватил висящую перед ним веревку и потянул вниз. Тут же один из пищальников взмыл над полом и повис у потолка. Его страшный крик не смог заглушить хруст разрывающихся суставов и ломающихся костей.
– Пытай их! Вот так! – приказывал Глинский и все тянул и тянул веревку вниз, после чего отпустил, и еще стонущее, едва дышащее тело рухнуло на пол.
– Не дай им выжить…Чтобы ничего они не смогли сказать! Чтобы государь узнал обо всем из твоей бумаги! Понял меня? Сделаешь – озолочу! Ослушаешься – монастырскую келью мы тебе подберем – похолоднее да потемнее…
Сказав это, Глинский вышел из темницы. Захаров, поглядев куда-то вверх, перекрестился и тут же велел позвать палача…
– Как смели они?! Как смели пойти против меня?! Я правитель! – кричал взбешенный Иоанн, широким шагом меря свой просторный походный шатер. – Все, что я для них сделал… И что в ответ? Научили пищальников против государя своего пойти!!
Верный Адашев появился в шатре, но остолбенел, увидев взгляд Иоанна, и тут же исчез, услышав государев истошный крик:
– Прочь!!!
Глинский стоял у государева кресла, сложив руки за спину – даже он вздрогнул от крика Иоанна. Вскинул глаза – племянник был страшен: ноздри раздувались, как у бешеного быка, глаза налились кровью, рот искривлен судорогой.
– Все верно, великий князь, верно! Ироды! Нет им прощения, – склонив голову, с сожалением говорил Юрий Глинский. – Не гневайся, государь!
Иоанн с перекошенным от ярости лицом бросился к дяде, пронзая его насквозь своим страшным взглядом, и спросил:
– Не врут ли они? Может, клевещут на Воронцовых? Где эти пищальники?
– Не вели казнить. – Глинский упал на колени. – Перестарались палачи твои, так злы были на преступников этих, что силушки не рассчитали. Умерли они все до единого. Ничего не скажут они больше! Все, что успели сказать – ты прочел в бумаге…
Грудь Иоанна высоко и часто вздымалась, на лбу выступили вены, глаза, широко раскрытые в ярости, наливались кровью.
– Схватите Воронцовых и Кубенского. Под стражу! Я лично хочу говорить с ними. Хочу в глаза посмотреть тем, кто с жадностью впитывал мою любовь, а после ответили злом…
– Государь! – вскочил тут же Глинский. – Не стоит тебе говорить с ними! Изменники есть изменники! И глядеть на них нечего…
Иоанн шагнул дяде навстречу, раздраженно вглядываясь в его лицо.
– Я приказываю! Я – государь!
Глинский покорно склонил голову, проговорив:
– Твоя воля, великий князь…
И когда Иоанн повернулся к нему спиной и вышел из шатра, еле слышно Глинский прошипел, злостно глядя ему вслед:
– Щенок… Не вырос еще повелевать…
Словно опасаясь лишних слов, которые смогут раскрыть заговор Глинских, он увязался за государем. Иоанн же, пройдя в темницу, повелел позвать лишь одного из четверых арестованных – Федора Воронцова. Тут же его привели – связанного, забитого. Глаз его заплыл от свежего синяка, из рассеченной брови сочилась кровь.
– Государь, – жалобно протянул узник, но стражник толкнул его на пол, гаркнув:
– На колени перед государем!
Воронцов встал на колени, сцепил у груди скованные кандалами трясущиеся руки. От их тряски звенели цепи.
– Покайся предо мной, Федор! – властным тоном потребовал великий князь. – Покайся, что решился на великий грех, затеяв против меня крамолу среди пищальников.
Глинский глядел то на измученного Воронцова, стоящего на коленях перед Иоанном, то на своего племянника.
– Чиста пред тобою моя душа, великий государь, – не поднимая головы, отвечал Воронцов. – Всегда был верен тебе и любил тебя сильнее детей своих, ибо мне ты сам был, словно родное дитя…
– Замолчи! – закричал Глинский с выпученными глазами. Он так боялся, что трогательные слова Воронцова растопят сердце юного великого князя, потому кинулся к племяннику, схватился за рукав его кафтана:
– Нарочно лестные слова говорит тебе он! Не слушай его, великий князь! Лукавый он! – и, снова повернувшись к Воронцову, прошипел. – Замолчи, пес! Замолчи!
– Ты сам во всем признался при допросе, – словно не замечая беснующегося дядю, продолжал Иоанн. – Или ты намерен обвинить верных мне людей во лжи?
Воронцов поднял голову, в глазах его блеснули слезы.
– Твоя воля, кому верить. Но каяться мне не перед чем. Ни разу не обманывал тебя, и теперь…
– Лжешь, собака! – закричал Глинский. – Снова лжешь! Сколько преступных злодеяний было совершено тобою! Все обвинения ты признал правдой! Не смей лукавить сейчас!
– И теперь не обманываю! – продолжал Воронцов. – Никогда против тебя не помышлял дурного. Знай это. А коли решил казнить меня, так отдам жизнь свою в руки твои. А ты помяни потом мою душу. Вдруг вспомнюсь тебе!
Иоанн долго глядел молча на опального боярина, затем, развернувшись, вышел из темницы. Глинский последовал за ним.
– Какова твоя воля будет, великий князь? – согнувшись, как жалкий раб, шел возле племянника Юрий, словно почувствовав в его величественном молчании неведомую силу правителя. Но Иоанн, и ему ничего не ответил, зашел в свой шатер, велев никого к себе не пускать. Лишь вечером он подписал Федору и Ваське Воронцовым, а также воеводе Ивану Кубенскому смертный приговор. Сына же Федора, Ивашку, великий князь, помня старую дружбу, велел отослать на южные границы государства. Был отправлен в ссылку еще один боярин – Иван Челяднин, сподвижник Воронцова. Но он еще проявит себя в тяжелые годы правления Иоанновы…
Их казнили перед всем войском на следующее утро. Стояла невыносимая жара. Радостно щебеча, над безмолвным лагерем летали птицы. Свежий ветерок, обдавая прохладой, шумел травой и листьями зеленых деревьев. Кое-где пробежал шустрый заяц.
Плаху установили прямо напротив государева шатра. Палач стоял рядом, опершись на свой тяжелый топор. Привели сразу троих. Ничто так не пугает человека, как вид ожидающих его мук.
– Пустите к нам хоть отца духовного, исповедоваться пред смертью лютой! – громким басом проговорил Кубенский, бесстрашно глядя на палача. Но тот безмолвно схватил Федора Воронцова и подвел к срубу. Иоанн проявил к нему свою милость за былые заслуги – не дал увидеть ожидавшие боярина муки. Федор даже не успел перекреститься. Лишь в последний момент он заметил, как из шатра вышел сам Иоанн, поглядеть на казнь.