– Немудрено, жара-то какая стоит, засуха! Все погорит этим летом! Не приведи Господь, – печально глядя на пепелище, говорили мужики и крестились…
Они нашли Иоанна в селе Остров, куда государь уехал на охоту. И вот жалобщики предстали перед ним на коленях, с оголенными головами. Иоанн сурово глядел на эту толпу, глаза его бегали от одного лица к другому. Гнетущая тишина стояла над поляной, куда к ним вышел государь в сопровождении вооруженных дворян.
Толпа всесильна – не весть бог, что творится в умах этих бедняков. Не понравится ответ государя, набросятся да разорвут на части его слуг, ибо он сам неприкосновенен. Ничего кучка вооруженных дворян против них не сделает. Иоанн вспомнил пищальников, которые дали отпор государевым людям, были потери, казни, измена близких…
И он испугался. Во рту тут же пересохло, холодный пот заструился по спине.
– Что нужно вам? Зачем пришли? – спросил Иоанн твердо, сделав над собой невероятное усилие. Из толпы вышел пожилой мужичок. Он поклонился Иоанну и сказал:
– Пришли к тебе, государь, просить милости твоей! Наместник тот, которого ты назначил, совсем обобрал нас! Прогони Пронского!
– Чем же он вам не угодил? – спрашивал Иоанн, положив руку на рукоять кинжала, висевшего на левом боку.
– Известное дело! – выкрикнул кто-то из толпы. – Глинских посадник! Все они – кровопийцы, душегубцы!
Глаза Иоанна вспыхнули, начал он вглядываться в толпу в поисках смельчака. Но он вышел сам – это был отрок немногим старше государя.
– Повтори! – потребовал царь.
– Я, говорю, Глинские его посадили! А у них руки загребущие! И по локоть в крови! Сколько награбили! Скольких казнили! Все ведает народ твой, государь, а ты не видишь сам ничего! Вот мы и пришли тебе указать да подсказать!
– Что? – разозлился Иоанн. – Вы, холопы, указывать государю своему будете, кого садить, кого нет? Значит, царя глупым считаете, слепцом! Не вам учить меня, как державой править!
– Государь! Государь, прости, – тут же заблеяли жалобно голоса. Но отрок стоял перед царем, смотрел ему прямо в глаза, смело и нагло. Иоанн выхватил плеть и ударил в это молодое лицо. Затем ударил рядом стоявшего старика.
– Схватить их! Схватить всех! Связать и голыми на землю уложить! – кричал он своим дворянам, и те принялись исполнять приказ. Толпа, испугавшись, начала беспорядочно разбегаться, но их хватали, связывали, били. Челобитчики бросились в ближайший лес, но оттуда со свистом навстречу им вылетела ватага вооруженных дворян…
Уже вскоре большая часть челобитчиков, те, кто не успел убежать, лежали нагими на земле, связанные по рукам. Иоанн шел меж ними, со злостью вглядываясь в лица, словно пытаясь запомнить. Молодцу, что дерзнул высказаться государю так смело, тут же отрезали язык.
– Зажечь свечи! Палите им лица! – кричал Иоанн. Дворяне начали исполнять приказ, мучительные крики разнеслись по полю. Иоанн взял свечу, наклонился к одному челобитчику, схватил его за волосы и задрал голову. Страшен был лик юного государя, словно у зверя кровожадного. Стиснув зубы, принялся он палить свечою бороду челобитчика. Затем ко второму подошел, к третьему, спалил им бороды и волосы.
– Жгите бороды им! Пусть знают, как царю своему указывать! Холопы! Стервецы! – кричал Иоанн с перекошенным от ярости лицом, словно вселился в него какой-то бес, и снова сунул кому-то в лицо горящую свечу. – Стервецы! Псы! Псы!
Все казалось ему, что крамольники захотят отобрать власть у него, как это делали Шуйские. И снова чувствовал он себя беспомощным, обделенным ребенком, прячущимся от опекунов за сундуком. Оттого гнев искажал его мальчишеский худощавый лик до неузнаваемости, словно надевалась какая-то ужасная маска.
Он был так увлечен пытками, что не сразу заметил прискакавшего гонца из Москвы, оторвался от своего безбожного деяния и с раздражением зажал трясущуюся в тике щеку.
– Государь! – докладывали ему. – В Москве колокол-благовестник упал! Упал с колокольни и треснул! Беда, великий государь! Народ волнуется!
И тут Иоанн опомнился. Поглядел на несчастных псковичей, которых подверг страшным мучениям, взглянул на свои руки, заляпанные воском. Не Господа ли это знак?
– В Москву отъезжаем. Сейчас же, – выдохнул он, и страшная маска будто спала с его лица. Качнувшись, Иоанн неуверенно вскочил на коня, которого ему подвели в тот же миг. Челобитчиков же отпустили. Смотрели они вслед уезжающей группе всадников, молились и крестились увечными руками. Один старик с опаленной бородой и вздувшейся от ожогов кожей на лице прошептал:
– Господи, прости ему, ибо не ведает. Ниспошли ему сил и мудрости. Да спаси его, как нас уберег сегодня от смерти лютой.
Вскоре всадники скрылись из виду, оставив за собою лишь клубящуюся пыль…
– Недобрый сие знак, – сетовал митрополит Макарий, прогуливаясь с Алексеем Адашевым по своему саду, – Господь карает нас за грехи государя… За казнь Федора Воронцова и боярина Кубенского, за истязания челобитчиков из Новгорода год назад, и нынешних, из Пскова.
– Сначала пожар, теперь колокол упал, – припомнил Алексей, – но как быть, владыко?
В последние годы они сблизились с митрополитом, Макарий ценил Лешку за светлый и великий ум, посчитал, что именно такие люди и должны окружать государя, и поэтому сам порой вызывал Алексея на разговор.
Адашев знал, что митрополит недоволен происходящими в державе произволом и казнями без следствия. Духовенство было опечалено казнью Федора Воронцова, бояре возмущены казнью Кубенского, лишь венчание на царство отвлекло их от сих событий и укрепило порядок в государстве. Благо хоть безумные скачки и насилие над горожанками прекратились после женитьбы Иоанна.
– Как быть? – Макарий остановился у молодой яблони, потрогал ее маленькие листочки. – Ежели удобрять ее, поливать, покуда мала, то к следующему году она вырастет и даст плоды. А ежели оставить ее расти, как она растет, велика вероятность, что вовсе погибнет…
Макарий подвел Алексея к рядом стоящей пышной яблоне, сорвал спелое, сочное, золотистого цвета яблоко и протянул его Адашеву.
– Вот такими будут плоды, ежели я сам стану растить ту яблоню…
Адашев держал в ладони яблоко и задумчиво глядел перед собой:
– Но как ты, владыко, будешь воспитывать и растить государя? Ведаю, что опеки он не признает ничьей. Даже ты, владыко, сможешь стать его врагом.
Макарий улыбнулся и продолжил свой неторопливый шаг.
– Я не стану его опекать и растить, он уже взрослый муж…Но духовный отец, который сможет разжечь в нем духовное начало и сделать так, чтобы это духовное начало взяло верх над жестокостью, ему нужен. И есть на примете один священнослужитель, ревностный христианин. Его зовут Сильвестр, я познакомлю тебя с ним. Осталось решить, как сделать так, дабы государь поверил Сильвестру, ибо сие необходимо…
– Сильвестр убережет Иоанна от греха, но ведь надобно государю верных помощников, которые смогли бы вместе с ним укреплять и приумножать державу!
– Верно. – Макарий с теплотой взглянул на Адашева. – В этом поможем мы с тобою.
– Я? Но разве послушает меня государь? Советам моим внемлет? Кто я такой? Кто допустит меня помогать ему?
Митрополит положил свою тяжелую длань ему на плечо и сказал:
– Господь сам вразумит нас. Всему время свое… Мне пора, Алексей, много сегодня надобно сделать…
Макарий уходил, и Алексей задумчиво глядел ему вслед, а в руке его, будто держава, лежало золотистого цвета яблоко…
В то время в Москву прибыл воевода Иван Петрович Челяднин. Не так давно был он в опале из-за того, что дружил с Федором Воронцовым, но теперь получил прощение царя перед его свадьбой и сидел воеводой во Владимире. В памяти остались горькие мгновения его унижения, когда он вымаливал у дознавателей свою жизнь. Смерти боялся.
Редко бывал он теперь в Москве. И, увидев следы недавнего пожара, ужаснулся. Китай-город выгорел почти полностью, зияя обуглившимися руинами. Возле пепелища сновали собаки. Улицы же были пустынны – мало кто решился выйти из своих домов в такую жару. Едва ли не у каждого дома стояла бочка с водой, дабы при случае бороться с новым огнем.
– Ох, как бы снова пожара не было в нашей деревянной Москве, – удрученно протянул князь, ведя своего коня, также изможденного от духоты и нещадно палящего солнца.
Когда прибыл в свой терем, тут же велел искупать коня, а сам, скинув с себя промокшие от пота одежды, вылил на себя бочонок холодной воды и почувствовал облегчение. Вздохнув, князь перекрестился и прошептал, довольно зажмурившись:
– Благодарю тебя, Господи!
Узнав о приезде Ивана Петровича, направился к нему другой в недавнем времени опальный князь. Это был Федор Иванович Скопин-Шуйский. Уставший в дороге Иван Петрович был не рад внезапному гостю. Но, несмотря на это, встретил его как подобает – приоделся нарядно, супруга князя вынесла поднос с чарками медовухи.
Скопин был не один – с ним пришел еще один боярин, высокий, полноватый, с большой окладистой черной бородой, но его Челяднин знал очень хорошо – это был Григорий Юрьевич Захарьин, дядя государевой супруги Анастасии, недавно получивший сан боярина. А знал его Иван Петрович, так как приходился ему сродным племянником.
Григорий Захарьин поклонился хозяину, затем вместе со Скопиным, по старинному обряду, взял с подноса чарку, выпил и троекратно поцеловался с хозяйкой. Когда и Скопин расцеловался с женой Челяднина, Иван Петрович пригласил гостей за стол, на который слуги уже ставили тарелки, кувшины, кубки.
– Прости нас, князь, от такой жары и есть ничего не хочется, – вытирая вспотевший лоб, проговорил Скопин. – Но от холодного квасу не откажусь… Да и не за яствами твоими пришли мы.
– Что же привело вас? – спрашивал Челяднин, любезно улыбаясь.
– После того как опала государя легла на плечи нашего большого семейства Шуйских, – тяжело вздохнув, начал Федор Иванович, – никто не смеет головы поднять и что-либо сказать! Но ведь не государь правит! Глинские, чтоб им пусто было! Наместников своих по городам рассылают, казну гребут, нам же и слова сказать не дают! Ни власти, ни службы…