Далее говорили уже спокойнее и о другом.
– Интересно, эта царица Сююмбике прежнего хана, мужа своего, прибила, или он сам Аллаху своему душу отдал? – подперев рукой подбородок, размышлял Федор Григорьевич. Алексей усмехнулся краем губ:
– Того точно никто не ведает. Но послы и лазутчики наши говорят, что в ту ночь, когда умер хан Сафа, во дворце происходила какая-то суматоха. А уже утром Сююмбике с младенцем Утямышем предстали перед народом с вестью, что скончался хан Сафа, якобы от удара об угол стола, а рядом с ней стоял ханский верный слуга Кощак и, мол, руки от крови плохо вымыл. Думается, ими и был свершен переворот.
Далее вспомнили о болеющем Дмитрии Федоровиче Бельском, и Алексей сообщил, что накануне его отъезда боярин скончался. Хоть знатных вельмож не любили в этой семье, но тут все молча перекрестились.
– Не раз державу боронил и давно подле государя у власти, не выдержал, – заключил с сочувствием Федор Григорьевич. Далее он спросил о сыне Данилке, который уже несколько месяцев назад отправился в земли Нагорной стороны.
– Воевода! Еще усы ни разу не брил! – усмехнулся старший Адашев. – Я с ним Мефодия не отправил, а надо было! Больно прыткий, надобно его в узде держать!
– Пусть учится! У него дело ответственное, не меньше твоего – земли Нагорные от Казани Москве отводить! – Алексей не оценил насмешки отца. – И боев там не предвидится. Так что цела будет его голова!
Ужин кончился, и пока холопки убирали со стола, Федор Григорьевич вышел с сыном на крыльцо. Они стояли, накинув на плечи ферязи, дышали прохладным вечерним воздухом, пахнущим свежестью и травами. Было тихо и безмятежно.
– Долго еще от Настасьи шарахаться будешь? – сказал сразу и строго отец.
– Честью, коею она удостоилась, будучи рядом с невестой государева брата на свадьбе их, она мне обязана, так что ей не по нраву? – пожал плечами Алексей.
– Что ей эта честь? Брат твой Данилка женился сразу после тебя, сын их уже ходить учится! На владениях своих терема построил, хозяйство ведет! И тоже, между прочим, служит исправно! А Настасья? Словно тень, живет тута! Так на что она нам, коли тебе не нужна?
– Сами женили, теперь недовольны еще! – проворчал Алексей и пнул сапогом лежащий в траве камушек.
– Мы думали, ты ее заберешь отсель да жить будешь с нею, детей плодить! А она живет под нашей опекой, мужа своего не видит! Так она и хозяйка дурная, мать тут ее воспитала под себя! А оно нам надо?
– Отправляй в монастырь! Что тебе сказать еще? Сам посуди – с тем, как часто я дома бываю, она там с тоски совсем помрет одна, коли отвезу ее в свои имения! Тут она хоть под каким-никаким надзором!
– Ты вот что, – хлопнул сына по плечу Федор Григорьевич, – пущай ребенка тебе родит! Коли бесплодна, я ее сам в монастырь отвезу! Девку погубишь, так и знай!
На том и закончился их жесткий разговор. Алексей, думая, что дома отдохнет после долгой и напряженной работы, вымотался здесь еще больше. Снова захотелось уехать, хоть и вовсе домой не возвращайся.
Настасья ждала в горнице, не спала. Алексей смерил ее взглядом и повелел:
– Раздеться помоги!
Покорно Настасья начала раздевать мужа, стоя пред ним в одной нижней рубашке, а Алексей смотрел на нее и ловил себя на мысли, что чужая она для него и нет к ней ничего, никакой тяги. Только если жалость. И даже запах жены отталкивал Алексея. С раздражением подумал, что от придворных холопок, с которыми он порой ублажал себя, пахнет лучше, чем от нее!
И уже когда легли и Настасья нерешительно гладила его плечо, сам набросился на нее, с трудом заставляя себя овладеть ею и…
– Не могу, – тяжело дыша, проговорил Алексей, сев на край ложа спиной к жене. Еще пару мгновений почувствовал тяжелый колкий взгляд за плечами, и Настасья, тяжело скрипнув периной, молча отвернулась.
– Отец твой уже косо глядит на меня. В монастырь отправит! – молвила, плача.
– Не отправит! Будет дитя, но не сейчас. Обещаю, будет!
Не верила ему Настасья. Да и сам он уже себе не верил.
Побережье реки Свияги. Казанское ханство
С треском и глухим скрипом вековая сосна грохнулась на землю, за ней еще одна. Не смолкали шорох и стук плотницких инструментов. Обрушенные сосны тут же распиливали, пни выкорчевывали вместе с корнями. По речке на плотах принимали деревянные заготовки для крепости, башен. Все они были изготовлены и собраны в Угличе, после чего сплавлялись по реке Свияге к назначенному месту. Несмотря на страшную жару, работа не прекращалась ни на минуту.
Воевода Александр Горбатый-Шуйский прибыл к строящейся крепости с войском. Довольно улыбнулся, увидев, что крепость уже почти собрана. Прошло всего три недели!
Воевода Семен Иванович Микулинский остался руководить строительством. Ему помогали еще некоторые бояре, в том числе Федор Григорьевич Адашев. Он, кажется, более всех изматывал себя, умудрялся за целый день ни присесть, ни отдохнуть – то там помогает рубить, то там руководит, то там уже посылает кого-то за лесом.
– Пришел с подмогой к тебе, Семен Иванович! – поприветствовал вышедшего к войску воеводу Горбатый-Шуйский. Вытерев рукавом струившийся по лицу пот, Микулинский устало кивнул.
Воины строили шалаши, чтобы передохнуть после долгой дороги. Воеводы же прошли в крепость, Микулинский, кряхтя, уселся на скамью, опершись рукой о деревянные козлы, на которых лежали доски.
– Слыхал я, Шах-Али снова на казанский трон хотят возвести? – спрашивал Семен Иванович. Шуйский хмыкнул:
– Ага. Только надолго ли? Ради мира с государем казанцы согласились признать Шах-Али царем своим, а прежнего царя своего, младенца Утямыш-Гирея, с его матерью Сююмбике должны отправить в Москву как пленников…
Тут поднялся всеобщий восторженный вопль – на четырех плотах к строящейся крепости привезли две разобранные башни.
– Какие новости хоть из Москвы? А то сколько уж я тут? Не слыхал давно ничего, – жаловался Микулинский. Горбатый-Шуйский, оглядываясь, начал рассказывать:
– Много всего произошло в Москве, Семен Иванович…
– Никак государь созрел? Никак к величию ведет державу нашу? Ох, дай ему, Господи, здоровья! Надеюсь, и мы тут не зря горбатимся без отдыха. Через неделю крепость готовой должна стоять! Эх! Ну ты, Александр Борисович, не отвлекайся, говори! Любо-дорого мне слушать про государя нашего!
– Любо-дорого, говоришь? Ну, слушай! Знаешь ли ты, что Земский собор созывал государь?
– Ну и что это такое? – с интересом слушал Микулинский. Горбатый-Шуйский продолжил, наклонившись к пожилому воеводе:
– Сейчас подле государя свое правительство собралось! Все государю подсказывают да говорят, как править! Митрополит, Адашев Лешка да протопоп Сильвестр! Еще Иван Мстиславский в круг государя вошел. Вот бояре теперь в думе слова-то и не имеют! Для государя только мнение этих вот важно! И надоумили они государя, чтобы народу помочь, нужно с этим народом беды и несчастья обсуждать! И приехали в Москву отовсюду все, кроме крепостных!
– Как это – все? – удивился Микулинский.
– Ну, от города, деревни приехало по одному человеку! И было таких – тьма! Вся площадь забита!
Помолчали. Микулинский почему-то тяжело уставился на работающего неподалеку Федора Адашева – вместе с мужиками он распиливал доски.
– Недоброе затевает круг государев! – голос Горбатого-Шуйского вернул Микулинского из его мыслей. – Пока не знаю, чем все преобразования государевы закончатся, но точно скажу – для нас ничем хорошим! На церковном соборе ограничили Церковь – где это видано? Ох, Семен Иванович, в переломное время живем! Тьфу!
– Ну, Александр Борисович, – кряхтя, поднялся со своего места Микулинский, – государю виднее, нас с тобой не спросит! Делай, что приказано – и дело с концом!
– Не спросит? Когда это без нас державой правили? Когда, скажи?
– Ежели так нужно, то любое государево решение надобно поддержать!
Горбатый-Шуйский с медленно вскипающей яростью взглянул в спину уходящему князю Микулинскому и сжал кулаки, на глазах едва не навернулись слезы от бессилия.
Тогда уже московская знать начинала ненавидеть безродное государево окружение, которому поручено самое важное – управлять Россией…
Шах-Али прибыл в Казань со всем своим двором. Царь из Москвы торопил его прибыть туда и отправил с ним ратников и князя Булгакова, дабы тот проследил за выполнением условий, заключенных между Иоанном и Шах-Али.
Новый хан Казани подъезжал к городу на великолепном жеребце, украшенном бархатной попоной, камни и драгоценности в парчовой одежде Шах-Али были всюду, даже на кожаных перчатках. Учтиво кланялись вельможи, мурзы, народ огромной толпой стоял у ворот. В третий раз он становился ханом этого города, где постоянно идет борьба за власть между знатью, переплетаются интриги, льется кровь. Две партии вельмож – казанские и крымские, приближенные последних ханов, как правило, происходящих из крымской династии Гиреев, враждовали друг с другом. Вот и теперь казанцы потеснили крымцев и захотели быть верными русскому царю.
Нет, Шах-Али всегда мечтал возглавить Казань и много думал о том, что наверняка, если бы крепко сидел на троне, вел бы войну против тех, кто сейчас подарил ему этот престол…
Придворные кланялись в пояс, чернь же бухнулась разом на землю, как только Шах-Али спрыгнул с коня. Сняв сверкающий шлем, он подошел к встречающей его казанской знати, и они вместе воздали хвалу Аллаху. От хана ни на шаг не отходил боярин Петр Андреевич Булгаков. Искоса видел он, как казанские вельможи пристально следили за русскими ратниками, сопровождающими Шах-Али, и в глазах их читалась ненависть…
– Привести сюда воинов нашего заклятого врага, русского царя, было большой ошибкой, которая будет дорого вам стоить, пресветлый хан, – с загадочной улыбкой протянул вдруг один вельможа в дорогом цветастом халате. Шах-Али с презрением обернулся к нему и сказал: