– Недолго тебе царствовать бесчестный Шах-Али! Скоро снова тебя прогонят к русскому царю, которому ты продался! – крикнул старый, грузный вельможа в полосатом халате, с бритой головой и длинными тонкими усами, перед тем как его пронзили кинжалами. Когда в столовой больше не осталось тех, кого хотел убить Шах-Али, ратники и князья его выбежали из дворца и убивали врагов своего хана на улицах и во дворах. Больше семидесяти человек были убиты в тот вечер. Казанцы, пораженные неслыханной жестокостью, не смели вымолвить и слова.
Но Шах-Али не удалось истребить всех своих врагов, и вскоре ставленник Иоанна снова был в опасности. Назревал бунт…
Глава 3
1552 год. Москва
– Все сделали, как ты велел, государь! Но снова предал тебя народ нечестивый! – кланялся Иоанну гонец от воеводы Семена Микулинского. – Не удалось Шах-Али у престола удержаться, бежал он в Свияжск из Казани, опасаясь расправы! Готовы были казанцы принять князя Семена Ивановича наместником, как ты велел, чтобы поддержать мир с тобой, но кто-то разжег в Казани ненависть к подданным твоим, и не пустили князя Микулинского в город, пушки выставили.
Иоанн, откинувшись в высоком резном кресле, подперев подбородок левой рукой, правой поглаживал подлокотник, пронзая гонца глазами. Позади него, словно тени, стояли Адашев, Данила Захарьин и недавно приближенный к государю его родственник Иван Мстиславский. Гонец из Свияжска же стоял на коленях перед царским креслом, опершись руками в пол. От него сильно пахло потом – человеческим и лошадиным.
– Продолжай, – велел царь. Гонец, прикрыв веки, продолжил:
– Не успел я проскакать и ста верст, догнал меня посланник князя Микулинского, сообщил, что черемисы восстали против власти твоей, государь, перешли на сторону казанцев и перекрыли дороги, окружив тем самым крепость!
В тени, что падала на лицо Иоанна, загорелись два маленьких огонька – вспыхнули глаза государя. Но он молчал, ожидая следующих вестей. Гонец перекрестился и выдохнул горько:
– Дурные вести принес тебе я, великий государь! Не вели казнить меня!
– Говори же! – велел Мстиславский, стиснув зубы.
– На престол казанский сел астраханский царевич Ядыгар! И привел с собою пятьсот лучших ногайских воинов!
– Как обошли они Свияжск и наши посты? – возмущенно воскликнул Данила Захарьин, а гонец снова упал на пол лицом вниз.
Не отрывая пронзительного взгляда от гонца, Иоанн сказал властно:
– Данила! Вели накормить его с дороги, да пусть в баню сходит!
Гонец, крестясь, рассыпаясь благодарностями, покинул палаты – выступивший к нему Данила Захарьин сам поднял его с пола и толкнул к дверям.
Не радовали вести из Свияжска, к коему вскоре перекрыли все дороги. Не хватало припасов, начали развиваться болезни, в частности цинга. Через день в братских могилах хоронили умерших воинов. Появились слухи о насилии над девушками и мужеложстве, которые скоро достигли Москвы. Сам митрополит с возмущением требовал навести там порядок. Медлить было нельзя!
– Пора, государь, боярам сказать, что нужен новый поход на Казань, – советовал шепотом Адашев. – Вели Даниле Захарьину возглавить войско, пусть идет в Свияжск! От казанцев можно ждать беды, может, ногайцы тоже предадут тебя и бросятся на крепость. Не хватит тогда сил, перебьют наших воинов, а крепость потеряем!
– Иван! – обратился к Мстиславскому государь. Князь тут же подошел к нему, поклонившись.
– Вели Даниле от моего имени войско возглавить, да пущай скорым ходом идут в Свияжск и ждут приказа. И пошли гонца, пусть предупредит воеводу Микулинского, что подмога идет, пусть ждут, укрепляются. А Шах-Али велю возвращаться в его Касимов, пускай там сидит и носа своего не высовывает!
Затем обернулся к Адашеву и сказал:
– Созываем Боярскую думу!
– …Посему собрал я вас, дабы услышать ваши думы, вести ли русское воинство в поход? – говорил собравшимся боярам государь. Они глядели на Иоанна с восхищением – как вырос, возмужал и окреп их юный правитель! Широкоплечий, высокий, стоял он у трона своего, осматривая присутствующих. Какая решительность в его взгляде! Царь жаждет очередного похода, веря в то, что он будет решающим.
Немного помолчав, Иоанн опустился на трон и добавил:
– С Казанью нужно кончать.
С места поднялся Михаил Яковлевич Морозов:
– Верно говоришь, государь. Идти на Казань надобно! И выручать полки Микулинского и Горбатого нужно! Но я считаю, нельзя тебе в Казань с войском идти. Отправь туда нас, воевод! Понесем мы знамя Христово, именем твоим захватим Казань!
– Верно говорит Михаил Яковлевич, верно! – встал со своего места Петр Иванович Шуйский. – Остаться надобно в Москве тебе, государь. Вдруг не только с Казанью воевать будем? Ногайцы обещали не помогать казанцам, но черт их знает, могут и предать тебя, полки свои на Москву отправить, пока все войско в походе будет. Да и крымцы чего стоят – могут в обход нашим полкам пойти, города грабить да сжигать станут. Оставайся в Москве, государь, с тобою устоит город!
Русское правительство с опаской следило за новостями из Крымского ханства. Недавно к власти там пришел Девлет-Гирей, ставленник турецкого султана. Убив родного дядю, старого хана Сахиб-Гирея, его сыновей и внуков, он стал единоличным и общепризнанным правителем Крыма. Чего можно было ожидать от столь кровожадного и жестокого правителя?
– Как же? Как же государь может остаться в стороне, когда грядет великий поход? – развел руками пожилой боярин Дмитрий Иванович Оболенский. – Разве не будут русские ратники упорнее биться, когда сам государь будет подле них? Разве не окрепнет дух их, когда сойдутся в схватке с татарами? Надобно государю свое войско вести! И тогда принесет он полкам нашим победу!
Его также поддержали многие бояре. Иоанн молча смотрел на них, выслушивал каждого, хотя и давно все для себя решил. Сильвестр и Адашев не раз говорили, что Иоанну следует возглавить поход. С трепетом вспоминал он слова Сильвестра: «Не дает тебе Господь победы из-за того, что не слушаешь ближних своих, не внимаешь словам нашим! Ибо лишь во благо России эти слова! Но теперь, когда по наущениям нашим навел порядок ты в доме своем, пора и к походу вернуться. Знаю, будет победа твоей, Иоанн! Господь милостив!»…
Бояре высказались и ждали решения Иоанна. Царь поднялся, остальные поднялись вслед за ним.
– Собираем великое войско в поход! Я встану во главе его…
Он перекрестился, молча крестились бояре. На этом собрание думы завершилось.
Государь же отправился в Успенский собор на молебен. Долго молился он о предстоящем походе, но более всего о беременности своей жены. Государь желал сына, боялся, что поход затянется, и Анастасия родит без него.
Когда выходил он из собора, погруженный в свои думы, к нему подошел Адашев и сказал тихо:
– Государь! Там дядя твой, Михаил Глинский, прибыл. Просит принять его…
– Так пусть сюда и подходит, – равнодушно ответил Иоанн. Уже вскоре к нему подошел Михаил Васильевич. Как сильно постарел он за эти годы, пока был в немилости! Сильно тронула седина его волосы и бороду, появились глубокие морщины у глаз, щеки впали. Он упал на колени перед Иоанном и закрыл лицо руками:
– Не могу более жить, как пес. Прости меня, государь! Этого и мать наша, Анна, хотела, упокой Господь ее душу! Последней ее волей был указ, дабы приехал я к тебе в Москву и просился на службу. В память бабки своей, Анны, исполни, государь! Христом Богом молю! Прости! Не предам тебя никогда более! Не дам усомниться в себе!
Услышав о смерти своей бабки, Иоанн смягчился. Что-то прошептав, перекрестился, затем руками взял дядю за лицо, поднял его с земли и расцеловал в мокрые от слез щеки.
– Поход скоро. Отправишься в моем полку. Прощаю тебя, – произнес Иоанн и, обойдя Михаила, отправился дальше. За ним толпою двинулась и его свита. Оставшись один, Глинский, вскинув голову, взглянул на купола Успенского собора, тяжело вздохнул, словно сбросил наконец с плеч тяжелую ношу, и прошептал:
– Благодарю тебя, Господи…
Ночью Иоанн долго не спал – читал бумаги, затем просто бесцельно ходил по палатам. Словно готовился к чему-то великому.
Скоро светает. Иоанн пальцами затушил слабое пламя свечи. Настя, наверное, уже уснула, не дождалась его в спальне. Тихо прошел государь в покои, увидел на кровати ее, мирно спящую, прикрытую одеялом. Она улыбалась даже во сне – такая добродушная, светлая, добрая!
С Настей было тепло и спокойно – как раньше с мамой. Потому, как только слышал он оклик супруги, то тут же остывал, не давая вырваться наружу своей злости. Она смиряла его. Как и Сильвестр. Юный государь верил им и повиновался.
Укладываясь рядом с женой, Иоанн поцеловал ее в щеку. Сквозь сон Анастасия улыбнулась, по-детски понежившись в постели.
– Ради тебя я завоюю все царства, – прошептал Иоанн, – все царства…
– Стало быть, жениться надумал, – хмуро и задумчиво произнес старый кузнец Кузьма, глядя на Архипа. Юноша опускал глаза, улыбался.
– Никак на той девке?
– На ней…
Усмехнулся Кузьма, погладил седую бороду.
– Девка добрая, красивая. Забыл, правда, как звать ее…
– Белянка, – с нежностью произнес Архип…
Зимой шли по Русской земле освобожденные из казанского плена люди. Многие шли в Новгород и Псков, подальше от разоряемых южных земель, где они уже все потеряли.
Тогда Архип и Кузьма ладили дом, перестраивали мастерскую. Вдвоем было не развернуться в прежней мастерской, да и обветшала она (а Архип оказался способным учеником и радовал Кузьму своими успехами – вдвоем делали много больше, больше и зарабатывали; изначально именно для того учил его Кузьма, но со временем Архип уже стал для него сыном). Едва ли не каждый день освобожденные пленники приходили, просили пищу или крова. Кузьма никому не отказывал. Постояльцы рассказывали о тяжких переходах, которые не всем суждено было преодолеть – люди гибли от голода, болезней, от рук разбойников. Об ужасах татарского плена старались не вспоминать.