1553 год. Старица
Снег опадал крупными хлопьями. Тихо и безмятежно вокруг, успокоилось все после прошедшей метели. Среди сугробов и гудящего тишиной зимнего леса мирно спала ночная Старица. Даже собаки от холода попрятались, не слышно лая. Тихо над этим небольшим городом. Избы посадские граничат, как и во всей России, с теремами бояр, двор княжеский окружен прочной деревянной оградой, кою охраняют ратники. Купола церквей властно возвышаются над городом, притихшим под снегом.
Гонец остановил взмыленного коня, отстоялся малость, глядя на Старицу, стоявшую на берегу закованной льдом Волги, от жажды зажевал снега, погладил мотающего головой коня. Далеко завыли волки, конь настороженно прижал уши.
«Спит князь аль нет? – думал гонец. – Но срочно послан я, продрог, недосуг до утра ждать. Завтра, может, будет уже поздно…»
И пустил коня по направлению к городу. Владимир Андреевич не спал, велел накормить гонца и лишь потом принял его, предчувствуя, что тот принес важную весть.
– Бояре, чьих имен я пока не могу назвать, ждут тебя, князь, в Москве. Вот сия грамота. – Гонец преклонил колено и протянул свиток. Владимир Андреевич, сидя в высоком креслице, расставив ноги в сафьяновых сапожках, взял в руку свиток, поднес к огню, стал читать. Бояре сообщали ему, что государь при смерти, что наследник еще не назначен и что его как истинного наследника государя ждут в столице, дабы венчать его на царство, как только Иоанн Васильевич преставится…
Свернув бумагу, Владимир отдал грамоту слуге и велел разбудить мать и отнести ей. Владимир невольно потянулся к вороту своего парчового зипуна – стало душно. Сдавленно спросил, взволнованно потирая подлокотники кресла:
– Что еще слышно из Москвы? Кого другие бояре хотят?
– Того не ведаю, княже! Мне ить никто не докладывал, дали грамоту, сказали, езжай, мол, чем быстрее, тем лучше, лошадей меняя, скачи! – беспомощно пожал плечами гонец.
– Кто тебе сию грамоту дал? Какой боярин?
– Да прямо-таки боярин! Дал какой-то слуга, чья печать, не ведаю, да и кто из бояр меня послал, тоже…
Владимир схватил со стола подсвечник и запустил его в гонца с перекошенным от гнева лицом:
– Пошел прочь, пес! Не надо являться ко мне, коли не знаешь ничего!
Гонец начал пятиться и едва не столкнулся в дверях с Ефросиньей – матерью старицкого князя. С возрастом ее взгляд стал еще более страшным на худом, костлявом лице. От взгляда Ефросиньи, как ошпаренный, отлетел гонец в стену, упал и на четвереньках выполз за двери. А она стояла в черном сарафане, и голову ее обтягивал вдовий плат, будто до сих пор она по мужу траур носит (либо по мечте своей, дабы мужчина из ее рода государем стал)…
– Государь при смерти, – выдохнул Владимир, – неизвестная болезнь скосила его…
Ефросинья молчала, лишь во взгляде ее что-то зажглось. Вот оно! Услышал ее Господь! Вот оно – воздаяние! Ефросинья подошла к сыну, грубо схватила его за щеки, покрытые светлой густой щетиной, и взглянула ему в глаза:
– Ты помнишь, что случилось с твоим дядей Юрием, когда умер великий князь Василий и Глинские пришли к власти? Ты помнишь, что они сделали с твоим отцом?
Владимир, как и его отец когда-то, становился жалким и беспомощным под этим тяжелым взглядом Ефросиньи, на глазах его выступили слезы.
– Что мне делать, матушка? – спросил он шепотом.
– Тебе донесли, что многие из бояр московских хотят видеть тебя царем! Собирай вокруг себя своих ратников, осыпай их деньгами, жалуй их, чтобы преданны они были тебе! И пусть защищают твой удел! Сам же ты отправляйся в Москву! Нет лучшего преемника у государя, чем ты… Нужно сим мгновением воспользоваться!
Владимир не мог ослушаться матери – сделал все, как она велела. Пока распоряжался и собирал ратных, уже пропели петухи, город стал просыпаться. А он, будто и не уставший совсем, трепетавший, едва заставил себя пойти отдохнуть. Далее прощался со своей женой, словно уходил в очередной опасный поход.
Евдокия – маленькая, миловидная девушка из худого дворянского рода Нагих, успела родить Владимиру сына Василия и, кажется, снова была на сносях. Тут же у Нагих впервые появилась возможность возвыситься и появиться при государевом дворе. Кто ж знал, что спустя годы племянница этой маленькой Евдокии станет царицей и родит того, с чьим именем связано несветлое, неотвратимое будущее России…
А пока Евдокия, совсем молодая девушка, лежа с Владимиром в ложе, снова плакала у мужа на плече, жалуясь на то, что Ефросинья ее не любит.
– И взгляд у нее страшный… Она никогда меня не полюбит! Однажды она меня отправит в монастырь, я это чувствую! Чувствую! А я так боюсь этого!
Владимир молчал, уставившись в потолок. Мысли были об ином совсем! Царь! Мыслил ли он себя царем вместо брата? Старался не грешить такими мыслями, ибо брата он любил. А что же теперь? Господь дает шанс, матушка права…
– И ты сделаешь все для нее, как она скажет! Ты откажешься от меня, – дрожал голос жены возле уха.
Владимир думал об отце. Думал о том, как братья родные, сыновья Ивана Великого, предавали и убивали друг друга, думал и о том, как отец когда-то решился восстать против власти Елены и Телепнева. Владимир не помнил его вообще, но ему казалось, что отцовские руки остались в памяти. Наверное, ему просто хотелось, чтобы это были его руки. Он помнил лишь маленькую горницу с решетками на окнах, помнил стол, на котором лежало Евангелие – мать заставляла читать помногу, учила сына молитвам, а по вечерам рассказывала, как отца сгубили в заточении Глинские. Тогда маленький Владимир не понимал, что и он с матерью находится в заточении при дворе – им запрещено было куда-либо выходить, с кем-либо говорить, Старицкое княжество у них отобрали. Лишь с приходом к власти партии Бельских именем Иоанна вдове и малолетнему Владимиру вернули удел и позволили уехать туда.
Отец пытался захватить власть – не хватило сил, военных навыков, может, смелости. Сгинул. Теперь черед Владимира заявить о себе. Матушка права! Нет другого наследника, кроме него!
Евдокия продолжала плакать. Тоскливо было у князя на душе, тяжело в преддверии борьбы за власть… А тут еще она…
Владимир успокоил жену по-мужски – опрокинул на ложе, бесстыдно задрал ей подол ночной рубахи и грубо взял ее…
Когда все закончилось, Евдокия лежала с улыбкой, блаженно закрыв глаза. Владимир же снова лег рядом, лицо его было каменным. Все мысли князя были уже о Москве…
Москва
– Какой морозный март, – устало говорил стоящий у окна Никита Захарьин, наблюдавший за медленно падающим снегом.
В покоях было темно. В кресле сидел его брат Данила, мрачный, глубоко погруженный в какие-то мысли. В тишине свистел ветер. Уютно трещал в жаровне огонь, слабо освещавший покои. А в темном окне был виден все тот же безмятежно падающий снег.
Двери внезапно распахнулись, пламя свечей дернулось. В покои вошла Анастасия. Вид ее был строг, лицо бледно. Но, как только увидела она братьев, тут же закрыла лицо руками и сокрушенно опустила голову. Никита ринулся к любимой сестре:
– Настасьюшка! Ну! Довольно! Ну! Рядом мы… Рядом…
– Да как же это так? – дрожащим голосом говорила она. – Только приехал, сыну возрадовался, да и не успел его… его…
Никита обнял сестру, прижал к себе, и она не выдержала, разрыдалась. Данила ринулся к ней, выхватил ее из рук брата, спросил, заглядывая в лицо:
– Государь сказал, кого желает на троне видеть? Настя, он что-нибудь говорил?
Она отрицательно замотала головой, продолжая говорить о своем:
– За что же Господь меня наказывает? Недавно только дочку схоронили, так теперь… И он! Господи!
Данила взглянул на Никиту поверх ее головы и сдержанно вздохнул.
– Налетят сейчас стервятники!
– Кому же править еще, кроме царевича Дмитрия? – спрашивал шепотом Никита. Данила криво усмехнулся:
– Хватает преемников! Чего только князь Владимир Старицкий стоит!
– Но ведь у государя есть и родной брат Юрий…
– Слабоумный и немой? Кто его к трону подпустит? – гневно спросил Данила. – Скорее бы дядюшка приехал… Скорее…
Но до приезда Григория Юрьевича Захарьина во дворец начали приезжать видные бояре и князья. Все ожидали услышать последнюю волю умирающего. И народ в бесчисленном количестве толпился у Кремля, усердно молясь за здравие государя. Удивительной была тишина, что стояла над этой толпой…
У покоев государя дежурили Адашевы – Алексей, любимец царя, его брат Даниил и отец Федор Григорьевич, Сильвестр и Андрей Курбский, ставший фаворитом государя после Казани. Вскоре прибыл Иван Мстиславский, пожилой князь Владимир Воротынский, бояре Салтыков, Палецкий, Морозовы, Шереметевы, Ростовские, Иван Михайлович Шуйский. И вот уже видно презрение в их взглядах, обращенных друг к другу…
Одним из последних во главе небольшого отряда приехал Владимир Старицкий. Одет он был и правда по-царски – золотистого цвета атласный опашень, подбитый горностаем, на плечах шуба соболиная и на голове соболь. Конь, укрытый атласной попоной, звенел нарядной сбруей.
И увидел он перед Кремлем молчаливую, несметную толпу горожан. Страшная, звенящая тишина стояла над засыпаемой крупным снегом толпой. Вся Москва ждала вестей и верила в крепкое государево здоровье.
И как только Владимир, с трудом обойдя толпу, проехал в Кремль и вошел во дворец, он увидел, что одна партия вельмож даже не посмотрела в его сторону, другая же почтительно поклонилась. Едва отдал слуге заснеженную шубу, перчатки и шапку, уже вскоре Оболенский, Щенятев и Шуйский стояли возле Владимира Старицкого, говоря ему с почтением:
– На тебя уповаем, князь! Нет другого царя для нас! Только своей твердостью, умом и решительностью нам удастся держать Россию в узде! Не желаем видеть над собою худородных Захарьиных!
– И я вас не забуду, доблестные князья! Ежели приведет Господь меня к престолу, быть вам подле меня в золоте и почете! – говорил им Владимир, глядя поверх их голов на остальных бояр.