Когда отошли бояре, к нему подошел Данила Захарьин, сопровождаемый братом Никитой и двоюродным братом Василием. Владимир ненавидел их семью. Слишком быстро и стремительно взлетели по служебной лестнице родственники царицы Анастасии. К Даниле уже обращались, как к верховному лицу в государстве, и он не терпел непослушания.
– Слухи дошли, что ты своих людей жалуешь в часы болезни государя, – начал с презрением Данила, – ругаешься над общей скорбью? Болезнь государя празднуешь?
Владимир вспыхнул, ринулся к Даниле, едва не схватив его за бородку:
– Не тебе решать, кого мне жаловать и когда! Посему, за дерзость твою, следовало бы мне распороть твое брюхо клинком, да кровью твоей поганой руки марать не хочу!
Никита с окаменевшим взглядом схватился за рукоять сабли, Василий отступил, готовясь наброситься, но Данила, усмехнувшись, спокойно ответил:
– Коли решишь войти к государю, встречу тебя клинком, там и проверим, кто на что горазд!
Владимир снова ринулся к нему, но меж бранящимися встал Владимир Воротынский и развел их в стороны:
– Полно! Побойтесь Бога! И злобу меж собой решите за этими стенами!
После этого Захарьины отошли. Владимир огляделся. Общее смятение – если малолетний царевич Дмитрий будет объявлен преемником, к власти придут его ближайшие родственники – Захарьины, и те, кто успел породниться с ними. Таких довольно много – Шереметевы, Салтыковы, Морозовы. При дворе созрела мощная партия, преобладавшая над прочими.
И вот представители боярских фамилий уже стоят в Царской столовой, ждут слова государева. Тут же были и Захарьины, но в их сторону никто старался не смотреть.
Тем временем перед ложем, где в подушках и одеялах утопало бледное, похудевшее лицо государя, диакон читал молитву. Над ложем склонился царский дьяк Михайлов, пристально поглядевший в лицо Иоанна и сказал:
– В здравом уме государь! Бред отступил…
Затем произнес несмело:
– Государь! Бояре ждут! Надобно духовную совершить!
Иоанн с усилием кивнул, облизнув высохшие губы.
– Пиши… Повелеваю… объявить единственным государем царства Российского… Дмитрия… моего сына… – словно задыхаясь, произнес он. – Пусть бояре… присягнут… целуют крест…
Скрипя пером, Михайлов быстро написал духовную, поклонился государю и, прижимая ее к груди, словно святыню, вышел к толпившимся в столовой боярам. Его сопровождал Сильвестр, вид которого многим тоже показался полным смятения.
– Государь велел признать наследником его сына, царевича Дмитрия! Боярам велено подписать бумагу, признать единственного Государя – Димитрия Иоанновича!
Зашумели тут же бояре, закричали – словно взорвалась пороховая бочка. Кто-то уже вцепился одному в бороду, другому разорвали кафтан.
– Присягаем царевичу! Димитрий наш царь! – громогласно забасил Григорий Захарьин, но Пронский набросился на него, пытаясь закрыть боярину рот.
– Как же младенец будет править нами? Как? – кричал Оболенский.
Владимир уже намеревался покинуть залу, так и не подписав бумагу. Его остановил Владимир Воротынский.
– Княже, куда же ты? Не гневи Бога, выполни волю государеву! Негоже ослушиваться умирающего!
– Смеешь ли ты браниться со мною! – разозлился тут же Владимир Старицкий.
– Смею и биться, – сказал вдруг холодно пожилой князь, глядя Владимиру в глаза, – по долгу усердного слуги моих и твоих государей Иоанна и Димитрия – не я, они повелевают тебе исполнить обязанность верного слуги!
Владимир, конечно, знал о родстве Воротынских с Захарьиными, потому ему была понятна позиция князя. Но не дрогнул под тяжелым взглядом старого боярина, молча развернулся и, высокомерно задрав подбородок, пошел прочь.
Присягнувших было большинство. Первым, кто подписал бумагу, был верный Алексей Адашев, в то время как отец его Федор присягать отказался.
– Отец, как смеешь ты, – шипел злобно Федору Григорьевичу Алексей. – Присягни!
– Не лезь не в свое дело, – осадил его отец. – Кончилось время твое, когда ты был правой рукой государя! Иначе теперь все будет! И Захарьины всех вас отправят на плаху!
Алексей Адашев был растерян, от обиды в его глазах стояли слезы. В самый нужный и тяжелый момент он сдался и перестал бороться с кем-либо.
Отказались присягать и Иван Михайлович Шуйский, князья Оболенский, Ростовский, Петр Щенятев, Иван Пронский – противники возвышенных при дворе Захарьиных. Сильвестр снова пугал всех огнем небесным, молился неустанно, но и он, ближайший советник Иоанна, его наставник… трусливо воздержался от присяги…
Вскоре Щенятев, Дмитрий Оболенский и Иван Пронский в сопровождении своей вооруженной охраны пробрались на запруженную народом площадь. Появление знатных воевод оживило толпу, потоком ринулись ближе к позорному месту, откуда Оболенский начал свою речь:
– Смутные дни настали! Государь при смерти! В болезном бреду он назначил наследником своего сына-младенца Дмитрия!
Зароптала толпа, Оболенский же продолжал, стараясь перекричать страшный гул:
– Как младенец в пеленах будет править нами? Как усмирит врагов наших, окруживших Россию со всех сторон? Нет, не он будет управлять вами! Бояре Захарьины станут править до тех пор, пока достигнет своего возраста царь Димитрий!
Рев тысячи глоток раздался над площадью, голос Оболенского срывался:
– Достойны ли они той власти, которую хотят? Достойны ли, если есть другой преемник? Брат государев, старицкий князь Владимир, храбростью своей отличившийся под Казанью, верой и правдой служивший престолу! Вот истинный правитель наш! Так лучше служить старому, чем малому и раболепствовать перед Захарьиными!
Под рев напирающей толпы, настроение которой было невозможно понять, они покинули площадь. А Иоанн тут же узнал об этом. Беспомощный и слабый, он проговорил склонившемуся над ним Алексею Адашеву:
– Хочу видеть Владимира… Приведите его…
Переглянулись меж собой верные царю бояре – не хотели пускать его, алчно воспользовавшегося слабостью государя. Но Владимир вскоре пришел. У стены стояли Алексей Адашев, Мстиславский, Григорий, Данила и Никита Захарьины, встретившие Владимира взглядом, полным презрения.
Владимир подошел к государеву ложу, склонился перед ним и услышал:
– Брат… Не предай устав прародителя нашего Димитрия Донского, утверждаемый присягою… Опасно сие… Не круши основы государства нашего, не ввергай Россию в смуту! Только поднимает Москва голову свою…
– Да простишь меня, брат, – отвечал, вставая с колен Владимир, взглянув в недвижное лицо государя, – отдать престол в руки младенца и есть ввергнуть Россию в смуту. Не могу я, внук собирателя земель русских, позволить этому быть. Потому не принимаю я твою присягу! Не из-за корысти своей! Токмо из-за любви к отчизне!
Иоанн усмехнулся, но глаза его, страшные, недвижные, были злы.
– Вижу твое намерение… Бойся Всевышнего! – прохрипел он, затем обратился ко всем присутствующим в покоях. – Я слабею; оставьте меня! Действуйте по долгу чести и совести!
И, обессиленный, рухнул в подушки. Стараясь не шуметь, засеменили бояре к дверям, вышел и Владимир Старицкий, но после этого он вдруг спешно уехал из Кремля. А бояре продолжили пререкаться, браниться и упрекать друг друга…
До самого утра никто так не разошелся и не уснул. Казалось, вот-вот все случится…
И с рассветом государь снова призвал мятежных бояр. Перед этим Захарьины велели выставить как можно больше стражи возле покоев царицы и младенца, мирно спящего в колыбели и не знавшего о той смуте, что происходила за пределами его кроватки. Не знал, что именем его ведется боярская борьба, не знал, что он может скоро стать царем…
– Сильвестр воспротивился отдалению Владимира Старицкого от государя! – с раздражением говорил Данила брату Никите и дяде Григорию. – Воспротивился тому, что запретили бояре Владимиру входить в царские покои! Советник, посредник меж Богом и нашим великим государем, видать, не решился принять ничью сторону…
– Но сердце его лежит к Владимиру, – мрачно отвечал Григорий Юрьевич.
– Я видел, как они говорили о чем-то меж собою перед отъездом князя, – добавил раздраженно Никита.
– И молвил он, – сказал Данила, – мол, кто дерзнет отдалить брата от брата и злословить невинного, желающего лить слезы над болящим? И это Владимир невинный? Он прибыл сюда с надеждой на поддержку…
– И он ее получил, – добавил Никита. Данила, вскочив с кресла, сбросил с плеч полушубок, скинул его на пол и принялся злостно топтать:
– Нельзя! Нельзя! Нельзя дать ему власть в руки! Нельзя! Жизнь наша в руках государя! Только он может склонить всех к присяге царевичу Димитрию!
И вот в покоях Иоанна собрались те, кто отказался вчера присягать, а также Захарьины, Владимир Воротынский, Иван Мстиславский.
– В последний раз требую от вас присяги, – говорил Иоанн, приподнявшись на подушках, – целуйте крест пред ближними боярами моими – Мстиславским и Воротынским. А вы, кто дал клятву умереть за моего сына, вспомните оную, когда меня не будет, не допустите вероломно извести царевича! Спасите его, бегите с ним в чужую землю, куда укажет Бог!
– Ведает Бог да ты, Государь! – отвечал Федор Адашев. – Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным нам не служить; сын твой, государь наш, еще в пеленицах, а владеть нами Захарьиным, Даниилу с братией, а мы уж от бояр до твоего возраста беды видали многие.
Алексей пристально взглянул на отца, испугавшись его дерзких речей. Молчали прочие бояре, но было видно, что общую мысль высказал Федор Григорьевич – просто никто не желал видеть у власти Захарьиных.
Взор Иоанна обратился к ним, стоящим в стороне, и криво усмехнулся:
– А вы, Захарьины, чего ужасаетесь? Поздно щадить вам мятежных бояр – они не пощадят вас. Вы будете первыми мертвецами! Явите мужество! Умрите великодушно за моего сына и за мать его! Не дайте жены моей на поругание изменникам!
Василий и Данила закрыли лицо руками, сдерживая рыдания. Другие же бояре, кто не присягнул до этого государю, неуверенно косились друг на друга, понимая, что борьба бесполезна. Мстиславский и Воротынский уже подошли к ним. Дьяк Михайлов держал крест. Шуйский, Оболенский, Щенятев, Ростовский, Федор Адашев по очереди подходили к кресту, целуя его, говорили: