неверные для него суждения.
– А затем, когда пришел он ко мне во двор, поведал, что отпустил всех холопов своих, – продолжал Симеон, вытирая крупные капли пота со лба, – грамоты их изодрал и сказал, припомнив Писание, что весь закон заключается в словах – возлюби искреннего своего, как сам себя, а мы, мол, рабов держим, хотя Христос всех братиею называл.
«А вот это уже не к добру», – тут же подумал помрачневший Сильвестр. Все это очень походило на лютеранские взгляды, так опасные для устоев русского общества и государства. Необходимо дождаться государя и доложить ему об этом. Так незаметно на Русскую землю пробралась новая ересь.
Не только по земле шел государев поезд – порой пересаживались на струги и плыли вверх по рекам, посещая каждый монастырь, стоявший на пути. Все это время Иоанн терзал себя мыслями о всеобщем предательстве. Всюду ложь, отсутствие верности. Даже самые близкие могут предать! И бояре вновь силятся делать все по-своему. Вот что заставило его покинуть столицу! Он, обессиленный и разбитый, искал утешение в Церкви, подальше от ненавистного ему двора.
И вот, впереди был Пешношский монастырь. Здесь Иоанн задумал встретиться с еще одним старцем – епископом Вассианом, одним из главных советников его отца, великого князя Василия.
Когда-то вместе со своим близким другом, митрополитом Даниилом, он обвинил Максима Грека в неверном переводе с греческих книг, что послужило началом гонений преподобного старца. А после из-за корысти способствовал разводу великого князя Василия с его первой женой Соломонией.
Он был близок отцу Иоанна – перед смертью причащал и соборовал его, а затем отпевал тело Василия…
Как и митрополит Даниил, Вассиан был изгнан с кафедры во времена правления Шуйских, которые заточили его в Пешношский монастырь.
Разочарованный свиданием с Максимом Греком, противником Вассиана, Иоанн решил увидеться и с могущественным когда-то советником своего отца, надеясь на мудрость его и понимание.
Снова Иоанн в сопровождении близких советников идет по коридорам монастыря, направляясь в келью старца. Окружали Иоанна Курбский, Адашев и Мстиславский. Такая же тяжелая и ветхая дверь отворилась, но пришедшие вместо темной и скромной кельи узрели светлую, ухоженную горницу с иконами в позолоченных рамках. Увидев сгорбленного старца с тяжелым взглядом, они поклонились. Царь с улыбкой о чем-то тихо сказал Вассиану, тот тоже приветливо улыбнулся. Затем Иоанн спросил:
– Владыко! За советом твоим прибыл я! Знаю, как ценил тебя мой покойный отец, царствие ему небесное! Помоги и ты мне теперь своим словом мудрым! Как мог бы я хорошо царствовать, чтобы своих великих и сильных иметь в послушании?
Вассиан, наклонившись к уху царя, прохрипел, глядя на стоявших позади него сопровождающих:
– Если хочешь самодержцем быть, не держи ни единого советника мудрее себя, потому что сам есть всех лучше; так будешь тверд на царстве и все будешь иметь в своих руках. А если будешь иметь мудрейших около себя, по нужде будешь послушен им!
Вот что хотел слышать Иоанн! Вот, зачем он прибыл сюда! Он улыбнулся довольно и, поцеловав руку Вассиану, проговорил:
– О, если бы и отец мой был бы жив, таких полезных слов не поведал бы мне!
Продолжилось и далее путешествие государя по монастырям. И наконец, когда подошли к Кирилло-Белозерскому монастырю, Анастасия, бледная, уставшая, сказала:
– Кончились мои силы. Не могу больше…
Данила и Василий Захарьины тут же подхватили ее на руки, понесли к монастырю. Следом вышел Иоанн. Он велел царице отдохнуть и остаться здесь с ребенком, а сам отправился со своим окружением в Ферапонтов монастырь.
Советники, находившиеся при Иоанне, с опаской заметили его молчаливость и задумчивость. Курбский ехал рядом с Адашевым и, глядя на государя, ехавшего верхом впереди с Захарьиными, сказал тихо:
– Словно ядом пропитался государь от Вассиана! Недоброе старец сказал ему!
– Сказал то, что государь услышать хотел, – отвечал Адашев, – этот смерд всегда заискивал перед государями! Вот и сейчас свой сладостный яд влил в уши царя нашего!
Курбский покосился на Адашева и спросил осторожно:
– Не боишься, что Захарьины тебя очернят в глазах государя? Вижу, много врагов и завистников у тебя при дворе! А царь ценит тебя, прислушивается…
– Пока он слушает меня, Макария и Сильвестра – верной дорогой идет Россия! – разъяренно перебил его Адашев, глаза его налились кровью. – Нельзя сейчас сворачивать с иного пути! Нельзя! И нельзя позволить, дабы Захарьины эту силу у нас отняли! Нельзя! Знаю я, знаю, что много дурного они говорят царице, и она говорит это все государю, чтобы и меня отослать, и Сильвестра… Сильвестр сам виноват, не присягнул царевичу Дмитрию, вижу, и ко мне доверие пало, из-за того, что отец мой и брат отказались крест целовать младенцу. Но я предан ему! Я!
В его словах отчетливо слышалась ревность. И страх. Страх, что закончится эта власть, что нельзя будет более влиять на решения государя. Адашев ехал, опустив свою голову со светлыми кудрявыми волосами, печаль была на лице его.
«Умрет младенец – и не будет прежней силы у Захарьиных, – подумал Курбский, – может, предсказание преподобного Максима истинная правда? Должен же наказать Господь этих самодовольных, корыстных, коварных Захарьиных!»
В монастырь Иоанн пошел один – не пустил с собой никого, даже духовника Андрея. Молился в одиночестве. Свита молча ждала его до наступления темноты. Затем царь, омраченный какой-то непонятной думой, вышел и велел возвращаться в Кириллов за царицей и наследником. Пора было отъезжать в Москву.
Вскоре путешествие продолжили по реке Шексне. Многочисленная царская свита пересаживалась на струги. Река была безмятежна – ветер ласкал водную гладь, над которой еще стояла утренняя белая дымка.
Иоанн, идя по сходням, обнял супругу, еще не успевшую как следует отдохнуть, проговорил ласково:
– Скоро, Настя, скоро вернемся в Москву. И зачем я только вез тебя в такую даль, мучил! Скоро отдохнешь…
Они уже стояли на струге, ждали, когда придет кормилица с наследником на руках. И вот по сходням уже ведут ее Данила и Василий Захарьины. Белый пеленочный сверток в руках кормилицы, видневшаяся оттуда маленькая ручка. Скрип досок, говор, плеск весел по воде – все, как обычно, но как-то неспокойно государю на душе. Мрачна и Анастасия.
Только вспомнил мимолетной мыслью Иоанн о старце Максиме, как треснули сходни, и Захарьины, вместе с кормилицей, упали в реку. Вскрикнув, Анастасия закрыла лицо руками, дернулся вперед Иоанн, но уже неслись к воде царские люди.
– Ой, Боже, что делается, ребенок из рук упал! – вопила кормилица. Данила и Василий Захарьины, вымокшие, судорожно шарили по дну, ныряли – безуспешно.
– Царевич утонул! – неслись крики отовсюду. Все прыгали в воду, пытаясь найти ребенка. Анастасия без чувств осела на пол, ее тут же подхватили боярыни из свиты. Иоанн стоял на краю струга, молча глядя на черную гладь реки, поглотившую его сына, долгожданного наследника. Тут и вспомнил он слова, сказанные преподобным старцем.
– Словно поглотила тина его! Как и не было! Нашли бы уже! – слышал он голоса. Иоанн пошатнулся, подоспевший Адашев поддержал его за руку. Царь согнулся, врылся пальцами в свои редкие длинные волосы, а затем из груди его вырвался отчаянный, хриплый крик раненого зверя.
Вокруг уже плакали слуги, бояре. Ошеломленный Курбский стянул с головы свою лисью шапку и в изумлении взглянул на Мстиславского. Воочию они узрели гнев Божий.
О смерти и похоронах царевича в летописи сказано кратко: «и положили его в Архангеле, в ногах у великого князя Василья Ивановича…»
Глава 4
В доме Данилы Захарьина застолье подходило к концу. Подпитые родственники и гости уже прощались с хозяевами, но Данила не ощутил должного облегчения и веселья после выпитого, лишь тяжело гудела голова, порою мутило.
Странные вещи происходят в государстве. И не вовремя погиб наследник! Горе-то какое! В Москве созывался церковный собор по делу некоего еретика Матвея Башкина. Не успел государь прийти в себя после смерти сына, как по приезду Сильвестр уже поведал ему о новой ереси, проявившейся во взглядах этого безызвестного человека. Иоанн, разбитый и раздраженный, тут же велел арестовать Башкина и начал созывать церковный собор. Бывший игумен Троице-Сергиевого монастыря Артемий, в юности близкий государю священнослужитель, в числе прочих владык призван в Москву на собор, но старец, видимо, выжил из ума и тайно покинул столицу. Сразу заговорили о нем, мол, Артемий и сам еретик. Старца тотчас вернули в Москву, и вскоре он так же ждал суда, сидя в подклети в подвалах дворца. Данила молча наблюдал за этим и все чаще думал, как бы из этого извлечь какую-то выгоду для семейства – тем и были заняты его мысли сейчас, когда на столе уже не осталось еды и питья.
По левую руку от него сидел брат Василий Михайлович, слушающий от подпитого Ивана Висковатого, дьяка Посольского приказа, какую-то пламенную речь. Данила покосился на него, пытаясь вникнуть в разговор. Висковатый был дородным, полное лицо горело огнем, черные глаза под густыми бровями пьяно блестели, черные кудрявые волосы слиплись на потном лбу. Говоря, он то и дело трогал пальцами темную густую бородку.
– Напрасно Сильвестр призвал мастеров из Новгорода и Пскова писать иконы в Москве!
– Так ведь тогда пожар все изничтожил! – глядя на дьяка отупевшим взглядом, проговорил Василий и икнул, прикрыв рот. Висковатый махнул рукой:
– Это все понятно! Я не о том! Видели вы икону в Благовещенском соборе? Яркие краски, золотой фон… Но ведь Христос изображен там в неподобающем виде! Херувимы прикрывают срам, а затем он предстает в доспехах в образе воина! А сам Господь, коего невозможно изобразить, показан мастерами седобородым старцем! Уж очень все это похоже на ересь…
Ересь! Последние несколько месяцев только и слышно отовсюду это слово! Ересь казалась людям везде, с остервенением зачинались богословские споры, и уже порой было не ясно, где правда.